Текстовая версия презентации книги «Макс Вебер. К состоянию буржуазной демократии в России. Переход России к псевдоконституционализму».

В книгу вошли два очерка немецкого социолога, философа и экономиста Макса Вебера (1864–1920), посвященные политической жизни России после Первой русской революции. Без сокращений на русском языке эти тексты публикуются впервые.

Презентация состоялась 2 июня 2026 года в книжном магазине «Фаланстер».

Участники дискуссии:

Александр Сергеевич Кустарев — советский и российский публицист, социолог, политолог и писатель. Переводчик работ Макса Вебера с немецкого языка и автор комментариев к книге.
Тимофей Александрович Дмитриев — историк философии, кандидат философских наук, доцент Школы философии и культурологии НИУ ВШЭ.
Георгий Эдуардович Кучков — основатель и главный редактор издательства «Кучково поле Музеон».

Георгий Кучков: Моя личная история с Максом Вебером тянется уже больше 25 лет. Поэтому, когда от Александра Сергеевича Кустарева поступила идея издать русские штудии Вебера, я ничуть не сомневался. Еще в далеком 2000 году у нас был совместный проект по изданию социологической литературы вместе с Александром Филипповым. Мы делали двухтомник Макса Вебера, куда вошли «Аграрная история Древнего мира» и «История хозяйства. Город», я писал к ним комментарии. Тогда «Протестантская этика» так громко звучала, что Вебер был у всех на слуху. Наш трехтысячный тираж разошелся очень быстро. Сейчас, к сожалению, ситуация другая, но для меня имя Макса Вебера остается крайне важным. Поэтому мы взялись за издание этой книги, которая, на мой взгляд, с точки зрения содержания и качества комментариев великолепна.

Тимофей Дмитриев: С появления работ Макса Вебера о русской революции прошло 120 лет — первая немецкая публикация вышла в 1906 году в журнале «Архив социальной науки и социальной политики». Макс Вебер выступал одним из главных редакторов этого издания вместе с экономистом Эдгаром Яффе и социологом Вернером Зомбартом.

У этих текстов была сложная судьба. Их первые сокращенные переводы на русский язык появились в эмигрантском журнале «Синтаксис» в середине 1980-х годов. Так начался их долгий путь в Россию. В 1990 году Александр Сергеевич Кустарев опубликовал в журнале «Вопросы философии» большую статью, где предложил свою интерпретацию основных идей Вебера. Это было одно из первых введений данных трудов в отечественный научный оборот. Позднее, в 1998 году, предпринималась попытка опубликовать эти тексты в полном варианте, но тогда это не удалось довести до конца.

В 2004 году в журнале «Космополис» Александр Кустарев опубликовал серию аналитических материалов. Наконец, в 2007 году издательство РОССПЭН выпустило сборник из четырех текстов Макса Вебера, ключевыми из которых стали работы о Революции 1905 года: «К состоянию буржуазной демократии в России» (Zur Lage...) и «Переход России к псевдоконституционализму». Книга стала важным артефактом для российской политической науки, потому что впервые были изданы полные тексты Вебера о первой русской революции на русском языке. Появилось издание, с которым можно работать и на которое можно ссылаться. Таким образом, история появления работ Макса Вебера в России в большой степени связана с усилиями Александра Сергеевича.

Первое издание главной статьи Вебера «К положению буржуазной демократии в России» вышло на русском языке в Киеве ровно 120 лет назад, в 1906 году. Сегодня мы получили их новый перевод, что стало важным событием для науки. Это позволяет по-новому взглянуть на идеи Вебера о России и понять, какие из его оценок и прогнозов сохраняют силу сегодня, а какие устарели или оказались ошибочными.

Александр Кустарев: Работы Макса Вебера уникальны, потому что он не был в России и не являлся специалистом по ней. Он просто сел читать русские газеты и на основе фактуры, которую там вычитал, написал эти две вещи. Написал он их отчасти для того, чтобы познакомить немецкую публику с тем, что происходит в России, поскольку она не знала об этом абсолютно ничего. Но главным образом потому, что ему казалось: перемены, происходящие в России в тот момент, важны для понимания всей мировой истории. Он заинтересовался российским примером в расчете — как это видно в конце каждой из двух работ — сделать довольно амбициозные выводы.

Какая тема его особенно волновала? Это тема перспективы либеральной демократии во всем мире — либеральной демократии, которую он сам неизменно называет буржуазной демократией (так же, как кремлевский марксизм, между прочим, всегда пользовался именно этим понятием). Эту тему он пытается для себя прояснить с помощью российского материала как экспериментальной и фактурной базы. Хочу отметить, что его работа с русским материалом — это не россиеведение, потому что она глубоко осмыслена. Россиеведение в целом, за редкими исключениями, мыслью не обезображено. Вся энергия специалистов по России, а потом по Советскому Союзу, ушла на изучение русского языка и поиски труднодоступной фактуры. Никакого контакта с общей политической теорией россиеведение не имело и, соответственно, никогда не учитывалось политической теорией и теоретическим обществоведением. Вебер же ввел Россию в широкий контекст общественно-политической мысли и политической философии.

Вебер был пессимистом. Он считал, что у либеральной демократии трудное будущее, и окончательно пришел к этому выводу, анализируя именно российский опыт. Тут я хотел бы предостеречь читателей от неправильного понимания этого пессимизма. Сам он оставался глубоким и принципиальным поклонником либеральной демократии и, судя по многочисленным замечаниям, считал, что ей принадлежит будущее как наиболее эффективному способу самоорганизации человечества. Поэтому не нужно понимать его скептицизм в апокалиптическом стиле. Это, скорее, предупреждение об угрозах, возникающих на пути дальнейшего установления либеральной демократии. Эти угрозы были очевидны и во времена Бисмарка, и потом при Столыпине, и, конечно, между войнами — в волны фашизма. Тем не менее, еще раз подчеркну, что Вебер был горячим сторонником именно либерал-демократии.

Россия и Америка. В конце первого исследования вы найдете небольшой фрагмент, где он сопоставляет Россию и Соединенные Штаты и обнаруживает между ними очень интересное сходство. Когда я первый раз лет пятьдесят назад это читал — а прочитал я это в дореволюционной коллекции журналов в Ленинградской публичной библиотеке — для меня это был шок. Тогда, в начале 1970-х годов, Америка и Россия были абсолютными антиподами по части свободы. А тут вдруг оказывается, что эти молодцы — без малого близнецы. Этот фрагмент очень интригующий, довольно невнятный, и хорошо заметно, что это вставная импровизация, которую Вебер, видимо, не успел продумать. Конечно, речь идет не о тождестве России и Америки, а о сходстве судеб либеральной демократии в этих странах, замеченном им еще в 1905 году. И это сходство сейчас обнаруживается в самом неприглядном блеске.

И в заключение. В одном месте Вебер довольно раздраженно говорит о восприятии его текстов в России. Он пишет: в России после 1905 года неизбежно возникнет интеллектуальный вакуум, который будет заполнен марксизмом. И добавляет: плохо прочитано и неправильно понято.

Вебер имел отличные контакты с русскими: с Богданом Кистяковским и его женой, с Петром Струве. Был еще такой персонаж по имени Сергей Живаго — видимо, второстепенная фигура, но он там постоянно находился. Они сильно заинтересовали Вебера русской фактурой. К сожалению, переписка Вебера с русскими не сохранились. В 2020 году благодаря усилиям ведущих немецких вебероведов и Баварской академии наук вышло полное собрание переписки, которое на совершенно новый уровень выводит изучение Вебера (в том числе его русских работ), с письмами русским друзьям все плохо.

Тимофей Дмитриев: Вебер с русскими друзьями, насколько я понимаю, не переписывался — он с ними разговаривал. Они все говорили по-немецки и какое-то время общались довольно тесно. Меня удивляет другое: они сумели заинтересовать Вебера Россией, но не сумели заинтересовать Россию Вебером. Хотя одна из работ Вебера была в несколько сокращенном виде переведена на русский язык и издана в Киеве, у русских революционных виртуозов — от кадетов до левых — мы не найдем ссылок на его труды о русской революции. Исключением является разве что реплика Владимира Ильича Ленина, который сказал, что этот адвокат буржуазии осудил декабрьское восстание в Москве, добавив, что «они все такие, эти адвокаты буржуазии».

Это любопытный парадокс, ведь на самом-то деле многие русские мыслители были прекрасно знакомы с работой Вебера «Протестантская этика и дух капитализма» и ссылались на нее. Сергей Николаевич Булгаков ссылался напрямую, Струве — скорее на сами идеи. В любом случае поразительно, что эти труды написаны примерно в одно и то же время: «Протестантская этика» — это 1904–1905 годы, а работы о России — 1905–1906 годы.

Получается, что «Протестантская этика» была прочитана, получила рецепцию и даже встроилась в модели историософских рассуждений русских мыслителей. Речь ведь шла о том, что многие проблемы русского модерна вытекают как раз из отсутствия Реформации, из-за чего не усвоились принципы твердого индивидуализма. Вебер в заключительных строках «К положению буржуазной демократии в России» говорит: «Мы, индивидуалисты и либералы, выступаем не в согласии с материальными интересами современного модерна на Западе, а вопреки им». Потому что современные материальные интересы западного модерна ни к какой свободе и индивидуализму не ведут. Они ведут к монополиям, корпорациям, трудовому законодательству, когда вы не можете уволить человека, даже если он ничего не делает. То есть исчезает сам принцип свободного договора: «Работаешь — по рукам, не работаешь — до свидания». Всему этому в Европе приходит конец. Отсюда и возник интерес Вебера к России и Америке.

В Россию Вебер, к сожалению, не успел доехать, хотя и хотел. Он собирался в 1912 году приехать сначала в Санкт-Петербург, потом в Москву и даже планировал отправиться в русскую деревню, чтобы своими глазами увидеть и потрогать этот мир. А вот в Америке он успел побывать как раз накануне первой русской революции, в 1904 году. Поскольку за доклад в Сент-Луисе он получил очень хороший гонорар, равный зарплате квалифицированного рабочего за несколько лет, он смог путешествовать в течение двух с половиной месяцев. Вебер изучил изнутри то, что сам назвал пространством спонтанной свободы, которая, по его мнению, там еще существовала и имела шансы на выживание.

В России, как уже отмечалось, он тоже видел потенциально спонтанное пространство свободы. Проблема в том, что в дальнейшем советский модерн и партия буквально закатали эту возможность в бетон. Она не была реализована, ее попросту обрубили. Но на 1905 год Вебер считал, что в мире осталось всего две такие страны — Россия и Америка. В Европе, по его мнению, шансы на развитие индивидуализма и спонтанной свободы уже были крайне невелики.

Это четко укладывалось в его историософию, основанную на принципе возрастающей рационализации всех сфер человеческой жизни со всеми вытекающими последствиями: нормированием, дисциплинированием и назиданием. Действительно, этот интерес к России и Америке как к потенциальным очагам свободы во многом объяснялся тем, что это большие континентальные державы с особой исторической ролью. Заметьте, в работе «К положению буржуазной демократии в России» Вебер высказывает мысль, которую позже повторит в военной публицистике времен Первой мировой войны: великие державы не могут иметь такую же историческую судьбу и проводить такую же политику, как малые государства вроде Бельгии или Португалии. У России, Германии и Соединенных Штатов, по Веберу, просто не может быть иной судьбы в силу их масштаба. Применительно к России в работах 1905–1906 годов этот фактор масштаба рассматривался еще в меньшей степени, а вот в военной публицистике он уже выступал как один из источников угрозы.

Вебер обвинял российских либералов в том, что, коль скоро революция не удалась, они обратили свои взоры на внешнюю экспансию и выход к теплым морям. Главным проповедником этой идеи русского флага на Босфоре в 1910–1912 годах как раз и был Струве. Поэтому Вебер видел в этом для Германии довольно страшную опасность. В этом смысле то, что он пишет о России в годы Первой мировой войны, безусловно, окрашено в намного более эмоционально негативные тона, нежели его тексты 1905–1906 годов, когда он еще питал надежды — пускай и вопреки логике развития материальных интересов.

Даже когда уже произошел Октябрьский переворот 1917 года, в письме одному из своих ученых корреспондентов он отмечал: «Судьба наша незавидна, но есть один плюс — наконец-то мы сокрушили этот проклятый царизм». Возможно, он не до конца отдавал себе отчет в том, что на его руинах возникнет намного более жесткая авторитарная система, нежели та, которую представлял старый имперский порядок.

В работах Вебера о Первой русской революции действительно ярко видна симпатия. Вебер пишет, что эти люди борются за свободу и хотят блага для своей страны, хотя их борьба очень странная. Он называет их по-немецки nicht interessenten — то есть люди незаинтересованные, идеалисты. Из-за чистой любви к свободе их собственный социальный интерес этой борьбой разрушается. Те же либерально настроенные помещики-дворяне в итоге окажутся без средств к существованию, поскольку радикальный вариант революции предполагает осуществление аграрных чаяний русского крестьянства.

Это люди, которые в каком-то смысле, борясь за свободу во имя самой свободы, совершают акт самоубийства. Но даже в таком опыте Вебер видит определенное благородство и говорит об этом на первых же страницах. С другой стороны, это опасно: если за идеалами не стоят четко сформированные социальные интересы, это неизбежно приводит людей к революционно-утопической романтике. Когда ради абстрактной идеи и лучшего будущего люди считают нужным уничтожить все до основания.

Именно в этом Вебер видел малые шансы на возникновение либерально-демократической России. Ведь в значительной степени и интеллигенция, и активная часть рабочих, и крестьяне шли на самом-то деле за социалистами разных мастей и оттенков. Это были социал-демократы разных цветов, неонародники, эсеры. Но всех их в той или иной степени вдохновляла по-разному понятая идея социализма, которая преподносилась именно как идея свободы и освобождения.

Хотя, как пишет Вебер, в современном ему европейском социализме особой свободы не было. Это была уже некая организационная машинерия социал-демократии, которая дисциплинированно муштровала массы и направляла их на «штурм неба», но без особого успеха. По крайней мере, эту угрозу слева для развития русского модерна по либеральному пути Вебер сумел очень хорошо понять уже в 1905 году.

Хотя, возможно, он и недооценил силу притягательности идей русских радикалов, он их уже заметил — в его работах упоминаются и Плеханов, и Мартов, и Ленин. По сути дела, ему удалось дать многомерную картину русского модерна в одну из точек его кризиса, когда, как считал и сам Вебер, были возможны разные варианты развития.

Впрочем, вероятность разворота России к либеральной демократии индивидуалистического толка и к парламентскому правлению он оценивал действительно не слишком высоко. Как из-за внутрироссийских причин, так и в силу того, что в последние десятилетия XIX и первые десятилетия XX века менялась сама конфигурация развития мира. Уходил в прошлое пресловутый капитализм свободной конкуренции, а Европа достигала пика своего влияния: в начале XX века каждый третий житель планеты, если считать с колониями и Латинской Америкой, был выходцем из Европы.

Это был пик демографического роста Европы, на котором все постепенно и заканчивалось. Кстати, Вебер тогда же высказывал довольно алармистские идеи и по поводу Соединенных Штатов, отмечая, что там тоже не все так хорошо. В Америке вступал в свои права организованный капитализм, как его называли немецкие экономисты начала века. Свободных морей больше нет, свободную землю всю разобрали — фронтиру больше некуда двигаться, он уперся в Тихий океан. А это означало приостановку в динамике модерна и необходимость искать новые формы движения.

Кроме того, для Вебера всегда был важен человеческий материал. Он считал, что эмиграция в США из Восточной и Южной Европы — не лучший вариант для американского модерна. Эти люди по своему складу отличались от тех, из кого Америка строилась на протяжении предыдущих полутора-двух веков. В итоге получалась смесь надежды на возникновение пространства спонтанной свободы и новых опасений. Вебер понимал, что даже в этих пространствах перспективы свободы и индивидуализма уже не слишком высоки.

У Вебера есть любопытная идея о том, что с XV по XX век причиной экспансии европейского модерна было в том числе и то, что Европа переходит от сухопутного существования сперва к морскому, а затем к океаническому. Это принципиально разные формы экзистенции. Экспансия шла на новые земли, которые европейцы считали законным предметом своего освоения — несмотря на то, что там жили другие народы и племена, имевшие намного больше прав на эти территории. Но эта эпоха закончилась, мир оказался полностью разделен. И этот финал буквально вынимает из машины западного модерна ее важнейшие детали.

Вопрос из зала: Мне кажется, великое открытие Вебера и его великое прозрение содержатся особенно во второй статье. Среди двух работ вторая все-таки более жесткая и трагическая. В ней он обнаруживает, что будущее либерального эксперимента в России будет определять бюрократия. Она придумывает конституционализм под себя, поэтому он и оказывается псевдоконституционализмом. Бюрократия по своей природе стремится исключить политическое и выхолостить реальную суть конституционного смысла, уничтожая сам дух проводимого эксперимента. Это прозрение Вебера до сегодняшнего дня остается по-настоящему великим.

А вот в чем может заключаться его слабость? Отчасти о ней уже говорил Тимофей Александрович — это свойственная человеку конца XIX – начала XX века вера в то, что корень свободы лежит в свободной экономике. Будто бы свободная экономика, освобожденная от государственного прессинга, и есть источник свободы. Мне кажется, в крайнем случае можно говорить, что это следствие свободы. Но, учитывая опыт, через который человечество прошло за последнее время, называть ее предпосылкой свободы уже невозможно.

И здесь кроется некоторое упущение Вебера. Он не разглядел другую предпосылку — тот самый идеализм, о котором сам отзывается немножко иронично. Речь идет о связке интеллектуального класса с рабочим движением. Когда эта связка осуществляется, проскакивает искра, и происходит 1905 год.

Не кажется ли вам, что здесь есть, с одной стороны, пророческие вещи — особенно касающиеся бюрократии, а с другой — моменты, которые очевидны нам из сегодняшнего дня? Ведь теперь мы знаем: свободное предпринимательство само по себе не ведет к свободе, потому что, если господствует бюрократия, то в итоге ничего не меняется.

Александр Кустарев: Что касается свободного предпринимательства как источника свободы, то Вебер, я думаю, так и не считал. Он как раз обратил внимание на то, что практика буржуазии коренным образом меняется на отрезке от XVII до XIX века. И в XIX веке это совершенно не та буржуазия, которая была раньше и выступала за либеральную демократию лишь потому, что эта политическая система отвечала ее материальным интересам.

Нынешней крупной и сверхкрупной олигархии свобода не нужна. Они и так ее имеют, потому что у них есть деньги. Свобода этих людей обеспечена их ресурсами. При этом Вебер особо не распространялся о том, как относятся к свободе различные группы населения, не включенные напрямую в систему «труд — капитал», но преобладающие сегодня. Например, как относятся к свободе сотрудники крупных корпораций, государственных или частных? В этом смысле он совсем не считал правыми либеральных оптимистов. Частное предпринимательство возникло эволюционным путем: его создавали люди, имевшие возможность не считаться ни с государством, ни с церковью.

Его надежды на идеалистов были бы пустыми, если бы в наше время не появились новые социальные слои, кровно заинтересованные в свободе. Вся артистическая, художественная публика, занятая производством культурных товаров, очень сильно заинтересована в свободе. Ведь цензура оказывается фактором, сдерживающим их производство и творческую инициативу. Идеи и идеология тут ни при чем — они просто заняты производством, в котором сегодня задействована уже едва ли не половина населения.

Это налицо: традиционного пролетариата больше нет, как нет и классической традиционной буржуазии. Кстати, замечу, что эта замена старой протестантской буржуазии на новую прекрасно изображена в романе Томаса Манна «Будденброки». Томас Манн был хорошо знаком с работами Вебера. Я сам этого не видел, но пересказываю: он даже где-то жаловался, что то, что Вебер написал про протестантскую этику, он сам изобразил в своем романе еще раньше. Кроме того, сохранился экземпляр — видимо, работы об античном хозяйстве — с огромными пометками Томаса Манна. Считается, что писатель активно пользовался ею, когда сочинял роман «Иосиф и его братья».

Но это к слову. От себя я бы сказал несколько иначе. Свобода в Европе возникла потому, что по самым разным причинам там появился, а затем расширялся слой свободных людей. Они научились использовать эту свободу для собственной выгоды, создали культ свободы и стали ее требовать. Отсюда и начинается все то, что мы знаем из любых учебников истории: и Просвещение, и гуманизм, и, конечно, Церковная Реформация. Об этой стороне дела Вебер в данных работах не писал.

Свободолюбие и либерально-конституционная идея тесно связаны. В литературе слова «конституция» и «либерализм» практически воспринимаются как синонимы: когда говорят «конституционное общество», часто подразумевают либеральное. В немецком языке для понятия «конституция» есть два слова. Одно из них — Verfassung — часто служит синонимом конституции, а часто и нет, ведь военный устав — это тоже своего рода Verfassung. А собственно Konstitution в дискурсивной практике немецкого языка — это другое. Это понятие идет от французского понимания конституции, возникшего во время Великой французской революции. В таком смысле конституция — синоним либерализма. Если у вас нет либерализма, у вас нет конституции, у вас псевдоконституция. Именно это слово Вебер и вынес в название одной из своих «русских» работ.

Вопрос из зала: Основа буржуазного общества по Веберу — это либерализм и свобода индивида. Но при этом есть ассоциация, что она связана и с рационализмом, поскольку в ней доминирует целерациональное поведение. Здесь же прозвучало, что бюрократия убивает свободу. Но ведь бюрократия — это тоже проявление рационализма, как и правовая система, на которой строится демократия. Как вы объясните эту игру рационализма и свободы, которые кажутся противоречащими друг другу, но при этом являются двумя столпами буржуазной системы?

Александр Кустарев: Вы абсолютно правы, это очень интересный вопрос. Дело в том, что все, что возникает в обществе, рождается как раз в ходе решения подобных парадоксов. Именно это противоречие послужило спусковым крючком для огромного количества всевозможных рассуждений. Между этими двумя вещами, безусловно, существует конфликт, и человеческая жизнь уходит на то, чтобы разрешать его каждый день в своей повседневной практике. В Европе это удалось сделать на какое-то время, пусть и очень несовершенным образом. КПД всего этого процесса был не больше, чем у паровой машины, но более высокого КПД ни один другой современный режим тогда так и не показал.