Текст паблик-тока «Женщины в искусстве».
В XX веке женщины были художницами и дизайнерами, руководили производствами, открывали галереи и формировали художественную среду. Но многие их имена со временем оказались в тени. На паблик-токе «Женщины в искусстве» эксперты обсудили, почему история сложилась именно так и как сегодня возвращать забытые имена и переосмыслять привычный взгляд на искусство. Поводом для разговора стали книги «Кучково поле Музеон» — «Москвичка» и «От ткани до космоса. Авангардистки дизайна», возвращающие в культурную память целый пласт женских имен.
Паблик-ток прошел 8 октября 2026 года в книжном магазине «Озеро». Текст представлен в сокращении и с редакционной правкой.
Участники:
Надежда Плунгян — кандидат искусствоведения, историк искусства, независимый куратор. Соавтор книги «Москвичка. Женщины советской столицы 1920–1930-х».
Ксения Гусева — искусствовед, историк моды и искусства текстиля, куратор выставок. Старший научный сотрудник Музея Москвы, преподаватель школы Masters и Школы дизайна НИУ ВШЭ. Соавтор книги «Москвичка. Женщины советской столицы 1920–1930-х».
Алена Сокольникова — кандидат педагогических наук, доцент ВАК, член Союза дизайнеров России. Историк дизайна, независимый куратор, автор телеграм-канала «Дизайн в деталях». Индустриальный лидер курсов и преподаватель Школы дизайна Центрального университета. Автор составитель и соавтор книги «От ткани до космоса. Авангардистки дизайна».
Модератор:
Ольга Муромцева — кандидат исторических наук, историк искусства и искусствовед. Директор культурно-благотворительного фонда «U-ART: Ты и искусство». Доцент кафедры истории и теории искусства РГХПУ им. С. Г. Строганова. Соавтор книги «От ткани до космоса. Авангардистки дизайна».
***
Алена Сокольникова: Я являюсь автором-составителем книги «От ткани до космоса. Авангардистки дизайна». Над ней работал коллектив авторов, в том числе Ольга Муромцева. Сама книга построена по хронологии, как и одноименная выставка.
Скажу несколько слов о предыстории этого издания. Я обратила внимание на тему женщин в советском дизайне, когда в 2012 году мы готовили выставку «Советский дизайн» в Московском Манеже. Тогда я брала интервью у многих женщин — очень разноплановых и интересных. Познакомилась и с инженерами, которые создавали сложные технические приборы, и с сотрудницами Московского часового завода, и с дизайнерами мебели. То есть это были не только традиционные сферы текстиля и прикладного искусства. Позже, когда у меня родилась дочь, я еще сильнее задумалась о том, насколько наше обещание — «вырастешь и станешь кем захочешь» — одинаково применимо к детям разных полов.
Чтобы обосновать фразу о том, что число женщин в профессии в Советском Союзе неуклонно росло, во время декрета я взяла подшивки журналов «Декоративное искусство СССР», «Техническая эстетика» и «Архитектура СССР». По ним составила таблицы и выписала всех авторов-женщин. Где-то у меня есть общая сравнительная статистика с мужчинами, где-то пока проработано только по проектам (женское или мужское участие еще нужно детализировать), но уже видно сильную диспропорцию. Женщины могли писать о работах мужчин, и для них это был более приемлемый способ публиковаться в журналах. Но даже в журнале «Архитектура СССР» на 380 женских статей приходится 1350 мужских. Дальше в рамках этой статистики я анализировала, сколько женщин упоминается в текстиле, а сколько — в художественном стекле.
Статус декоративно-прикладного искусства и восприятие дизайна как «недоискусства» позволяли многим женщинам входить в творческие профессии после того, как Союз художников СССР стал постепенно превращаться в закрытый «мужской клуб». Для меня самый показательный момент — это когда на знаковую выставку «Индустрия социализма» отобрали меньше 7% участников-женщин.
Меня иногда спрашивают: «Зачем еще одна книга, еще одна выставка про женщин? Вы равенства хотите или делать все только про женщин?». Я в таких случаях цитирую письмо [советских художниц-авангардисток председателю Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР Платону] Кержинцеву: мы делаем эту выставку не для того, чтобы обособиться и показать наш эксклюзивный женский вклад, а для того, чтобы восстановить баланс и справедливость, быть включенными туда, откуда нас исключили. Хотя по Конституции (они ссылаются в письме на Сталинскую Конституцию 1936 года), женщинам обещали равные права, на выставках этого не видно. И этот перекос будет нужен до тех пор, пока не установится баланс.
Хочу адресовать этот вопрос коллегам: согласны ли вы со мной?
Надежда Плунгян: Конечно. Сейчас у нас несколько иная ситуация с гендерным балансом, чем в 1930-е годы. Но это совершенно не отменяет того, что мы до сих пор мало знаем про искусство 1930-х годов и про все процессы, которые тогда происходили. В частности, интересны технологии — это вообще тайна за семью печатями даже для позднесоветского периода.
Должна сказать, что скрытое, негласное место женщин в культуре на тот момент было для них в достаточной степени продуктивным. Они быстро учились. Впоследствии именно эта непубличная позиция многих художниц, женщин-технологов и иллюстраторов привела к мощному взрыву в 1970-х годах, к резкому росту их участия и повышению социального статуса. Мы отчетливо видим преемственность между 1930-ми и 1970-ми годами.
Алена Сокольникова: Кстати, моя часть книги «Авангардистки дизайна» посвящена именно 1960–1990-м годам. Моя работа делилась на две части: в одной я анализировала материалы советских журналов и архивы, а во второй мне удалось лично поговорить с женщинами, которые активно работали в 1970–1980-е годы. Говорили о Всесоюзном проектно-конструкторском и технологическом институте мебели. В конце 1980-х годов это было довольно скучное место для работы. Одна женщина рассказывала, как она сильно опаздывала и, понимая, что у нее будут проблемы, вызвала такси. В советское время люди на такси на работу, конечно, не ездили, но она сделала исключение, чтобы не получить выговор. Когда таксист подвозил ее, он спросил: «А что там находится?» Она ответила: «Институт мебели». И таксист рассмеялся: «Я себе стенку купить не могу уже несколько месяцев, а у нас, оказывается, целый институт мебели есть!».
Дело в том, что у Института мебели была двойная функция. Официально они разрабатывали стандартные проекты для массового производства. Из-за специфики плановой экономики, пока проект доходил до этапа производства, он менялся настолько, что авторы потом его не всегда узнавали. Но была и вторая часть их деятельности, которую не видели и которая была самой крутой. Архивы по ней практически уничтожены, но женщины были туда активно вовлечены. Они создавали мебель для правительственных дач и государственных интерьеров: делали ампир, классицизм — все, что их просили, из очень дорогого дерева, которое привозили даже из США. Им было скучно заниматься адаптацией проектов под промышленность, но и там они находили креативные решения.
Вклад женщин в развитие дореволюционного мебельного дизайна очень большой. В Строгановское училище тогда уже начали принимать девушек. И вообще, если посмотреть материалы женских конференций перед самой революцией, там была очень прогрессивная программа (жалко, что само содержание докладов не сохранилось). Обсуждались вопросы включенности женщин и стереотипы, например, в точных науках — абсолютно современные темы. Наша книга показывает, что и до революции все было не так плохо, как нам иногда пытались представить в советской литературе. Процесс развивался планомерно, женское движение все равно шло вперед. А вот переход к массовому промышленному производству, жестко ограниченному планом и госзаказом, долго не пускал женщин в профессию.
Методом интервью я выяснила, что первая группа в Строгановке на кафедре мебели, куда взяли больше одной женщины за раз (а именно трех), появилась не сразу. До этого брали строго по одной девушке на группу — как мне объяснили, чтобы не было казарменной дисциплины. Мальчиками в группе легче управлять, если там есть хотя бы одна девочка: при педагогах они ведут себя приличнее.
На курсе Марии Терентьевны Майстровской впервые учились сразу три девушки. Она занималась историей советской мебели, в первую очередь экспозиционно-выставочного дизайна. Успела немного поработать в Институте мебели, и ее работы мы тоже публикуем в этой книге, они довольно интересные.
Кейсы Майстровской и Аверьяновой — это крутые примеры того, как женщинам давали самые сложные задания. Когда Мария Терентьевна пришла из Строгановки, ей поручили осваивать новую технологию изготовления мебели из вспененного полиуретана. Она сразу сказала, что это невозможно начертить: чтобы создать крутую органическую форму, ей нужно лепить. В итоге ей в институт привезли несколько тонн глины, и она в подвале лепила кресла и эскизы, которые вошли в каталог. При этом производство было экспериментальным: в момент вспенивания полиуретана сорвало крышку весом в несколько тонн. Она пролетела через весь зал, сама Майстровская едва успела отскочить, да и остальные тоже. Так что им поручали далеко не самые легкие задачи. В итоге за женщинами закрепилась мягкая мебель, поскольку дерево считалось более «мужской» сферой.
Мягкая мебель закрепилась за ними в первую очередь потому, что текстиль, раскройка и выкройка чехлов — это огромный объем дополнительной работы, которой мужчины не очень любили заниматься. А женщины проявляли здесь свою находчивость. У меня даже был доклад про связь дизайна с политикой уроков труда, когда после Второй мировой войны их стали делить по гендерному принципу. И у нас здесь обнаружилась семейная история: в свое время я отказалась ходить на вышивание и единственная из класса ходила с мальчиками на дерево- и металлообработку, за что меня стыдили. А моя мама в свое время отказалась идти на птицефабрику и вместе с мальчиками училась на водителя грузовика.
То, что советские женщины умели шить, в итоге помогало им придумывать оригинальные выкройки для мебели. Например, той же Надежде Аверьяновой дали удаленную фабрику в Чувашии — какое-то военное производство, которому в нагрузку поручили выпускать гражданскую мебель. И она придумала для них современную форму из очень простых геометрических элементов и понятных технологий. Кроме того, она была радикально недовольна качеством советской обивочной ткани. Чтобы сделать молодежную, интересную мебель в 1980-е годы, она стала использовать плащевую, тентовую ткань, находила что-то похожее на джинсу. Ей хотелось, чтобы фабрике самой не было стыдно за то, что они выпускают.
Когда в 1987 году появился Союз дизайнеров, стало можно создавать свои маленькие объединения и проводить небольшие выставки.
1989 год. Надежде Аверьяновой снится красный советский флаг, кровавой лужей стекающий на мостовую около Кремля. И она придумывает столик «Флаг» — мы его воссоздали. Стол стоит на трех пионерских горнах без опоры. Они никак не зафиксированы, это просто лист акрила, который стекает вниз. Его и сейчас было сложно изготовить. Этот стол должен был поехать на выставку в Париж. Но ее начальник устроил внеплановый художественный совет по собственной инициативе, заявил, что это никакая не мебель, и пнул столик ногой. Стол разбился и в Париж не попал. Но за нее вступился Союз дизайнеров, который изначально отобрал эту работу. Фотография стола уже была готова для каталога, и его все-таки опубликовали, так что в Париже его увидели. Французы оценили идею, образ и эстетику советского соц-арта, и ей даже предлагали произвести маленькую партию. Но поскольку юридически она оставалась сотрудницей Института мебели, без одобрения руководства проект не мог двигаться дальше.
Отец Аверьяновой был краснодеревщиком. Многие женщины, вошедшие в книгу, включая Светлану Алексеевну Усову, при первых расспросах о творческой биографии рассказывали стандартные вещи — про поступление в институт и учебу. Но когда я готовила доклад про советские уроки труда, я всем им перезвонила и спросила: «А что у вас было с уроками труда? Занимались ли этим отцы и братья?». И оказалось, что у Аверьяновой отец действительно был столяром, он всему ее научил. В Строгановку она пришла уже после столярного техникума, прекрасно работала с деревом. У Усовой было два брата и мастерская в сарае, где они мастерили всякие прикольные вещи. Она еще в четвертом классе стала первой девочкой, сделавшей отличный совочек из металла, который потом всем показывали как пример.
Получается, советские практики очень неоднозначны. Женщины-дизайнеры готовили инструкции в журналах, как сэкономить материал или сделать что-то из ничего. В то же время женщины одновременно выступали и потребителями этих бытовых практик, всех этих советских лайфхаков.
Для многих женщин, которые заходили в профессию через металл или дерево, проводниками становились отцы или братья. Они помогали прикоснуться к этому ремеслу, чтобы девочки приходили в институты уже более опытными и уверенно чувствовали себя в мужской среде.
Надежда Плунгян: Кстати, похожая ситуация была и в живописи — например, когда заявляли о себе художницы, принадлежавшие к династиям иконописцев. Первоначальная подготовка у них была, пусть и не вполне модернистская, но именно она давала некий трамплин для модернизма.
Все, что рассказала Алена, крайне интересно с точки зрения источников. Вы заметили, что женщины-художницы помнят очень много деталей? Это связано с тем, что они находились уровнем ниже на производстве и внутри технических структур. Благодаря их воспоминаниям мы можем полностью восстановить весь инфраструктурный процесс. Может быть, Ксения расскажет про свои источники? Ведь Ксения много занималась и довоенным, и послевоенным периодом.
Ксения Гусева: Когда мы делали выставку «Ткани Москвы», для меня, наверное, важнее была экспозиция, посвященная системе работы Общесоюзного дома моделей одежды. Это была выставка о том, как устроен процесс создания дизайнерских вещей и их последующее воплощение в производство. Мы ярко назвали это «индустрией образов» и приглашали посетителей познакомиться с обилием дизайна одежды. Но на самом деле выставка была про процессы: про то, как все устроено и какое место во всей этой системе занимает художник. А сам Дом моделей одежды — это явление, которое выросло напрямую из экспериментов первых послереволюционных лет. В полной мере этот механизм начинает работать уже в 1960–1970-е годы и функционирует вплоть до распада Советского Союза, поэтому наша выставка охватывала целое столетие. И, конечно же, не обратиться к участникам тех событий было просто невозможно. Я обычно работаю с ушедшими художниками, а не с живыми — интервью не совсем мой профиль. Но в данном случае это было неизбежно.
Интересно, что пласт художников, модельеров и других специалистов, которые пришли в профессию в 1960-е годы, сменив целое поколение, продолжал работать вплоть до конца 1990-х. Поэтому они стали для нас ценнейшим источником воспоминаний. Да, они описывали чужие истории, и это во многом напоминало «испорченный телефон» или сарафанное радио, но тем не менее они могли рассказать про характер модельеров, которые стояли у истоков. Что они из себя представляли, какое у них было образование, какой подход к делу.
Самое любопытное, что я отметила: они очень четко противопоставляли себя предшественникам. Они считали, что у них совершенно иной подход, и они пришли, чтобы все это обновить. И в итоге они работали там до победного — на протяжении сорока лет. Было очень интересно слушать, на что они сетуют, что их, в конце концов, не устраивало и почему многие их гениальные мысли так и не были осуществлены. А потом ты идешь к технологам, и те ворчат: «Ну знаете, эти модельеры напридумывают черт знает что, а нам воплощай!». В общем, это была потрясающая часть исследования — внутренняя кухня, очень эмоциональная. В саму выставку это не вошло. Я надеюсь, что эти воспоминания получат воплощение в книге, но пока я еще собираю материал.
В этой сфере действительно 90% сотрудников составляли женщины-модельеры — абсолютные феи, очаровательные и воздушные. При этом сами они себя называли, конечно, не модельерами и не дизайнерами, а художниками. Для них это было принципиально важно. Они рассказывали о том, как ходили на этюды, как любовались природой, как вдохновлялись порханием бабочек и придумывали какой-нибудь крепдешин, представляя, как он будет струиться на ветру. В общем, это действительно очень художественные, красивые фантазии.
Ольга Муромцева: А они себя называли художниками или художницами?
Ксения Гусева: Конечно, художниками. Слово «Художница» они не воспринимали на тот момент. Для них «художник» — это название профессии, где не важны окончания и суффиксы. Им действительно было принципиально, чтобы их называли именно художниками. Хотя кто-то хотел называться «художник-конструктор». Сейчас их любят называть дизайнерами, но для них дизайн не был самоцелью. Им было важно показать, что они придумывали не те массовые вещи, которые в итоге сильно отличались от их первоначальных эскизов. Настоящим дизайном это назвать сложно, ведь они создавали образы, которые в массовом производстве были тяжело выполнимы. Конечно, они адаптировали свои проекты, вели коммуникацию с технологами — это непростой процесс, требующий знания множества технических нюансов. Они понимали, что идут на уступки, уходя от своего творческого порыва в сторону чистой функции, и это их очень расстраивало. Большинство из тех, с кем я беседовала, испытывали именно такие чувства. Поэтому, когда они делились воспоминаниями и хотели оставить в памяти ту атмосферу, они говорили именно о творчестве. Они подчеркивали: «Мы были художниками, мы писали живопись, у нас в мастерских висели картины, мы ходили в музеи и любовались искусством». Они хотели быть частью большого художественного процесса. И они действительно были его частью — их работы экспонировались на тех же выставках, что и произведения живописцев или скульпторов. На выставке во ВХУТЕМАСЕ мы как раз впервые хотели очень отчетливо и пространственно показать, что текстильщики занимали там такое же важное место.
На выставке я специально развесила ткани в рамах с паспарту, потому что для самих авторов это было очень важно. Для них именно эскиз, графика — это и есть их подлинное произведение искусства. Они все это бережно сохраняли, так как готовая вещь для них — это уже коллективный производственный процесс.
Завершая мысль про женщин: да, их в этой сфере действительно было больше. Но и мужчины в модной индустрии были. И когда мы, например, ныряем в историю цехов мужской одежды — кто лучше всех знает, как должен выглядеть мужчина? Естественно, мужчина. И там работали настоящие гении своего направления, так же в тени, как и многие художницы.
Поэтому все эти выставки не про то, чтобы показать исключительно женскую сторону работы. Они про то, чтобы продемонстрировать: да, женщины в этой отрасли звучали ярко, но в соседстве с ними работали и художники-мужчины. Мужчины-модельеры — брутальные, очень скептичные — для многих это до сих пор неожиданный поворот событий, но они были.
Ольга Муромцева: Хорошо, что вы сразу сняли этот вопрос про «женское гетто» и обособленное женское отделение.
Алена Сокольникова: Но почему все равно важно подчеркивать вклад женщин? Потому что он долгое время игнорировался из-за гендерных рамок профессии. В этом и заключается поддержка. Когда мы готовили выставку по ВХУТЕМАСУ, я изучала статистику по факультетам. На текстильном факультете того времени выпускников-женщин было около половины, даже чуть меньше половины. То есть, судя по подсчетам выпускников, баланс мужчин и женщин там был близок к середине. Да и преподавателями тогда были мужчины — Соболев, Куприянов. Изначально это была в большей степени мужская профессия.
Я встречала талантливых мужчин-художников по ткани. На мой взгляд, дисбаланс в профессиях, когда в определенных областях в итоге осталось большинство женщин, напрямую связан с ухудшением условий труда на фабриках. Какие-то сферы со временем становились менее престижными. К модельерам это не относится, а вот к текстильному дизайну и к педагогике — абсолютно точно. В профессию массово приходят женщины именно там, где падает престиж и уровень оплаты труда.
Ксения Гусева: Разве уровень престижа профессии падал, если художники фабрики «Красная Роза» отправлялись на всемирные выставки, получали там премии? Когда я с ними общалась, оказалось, что их жизнь была полна событий, поездок и доступа к тем материалам, которых не было у других.
Если взять Дом моделей, модельеры рассказывали мне, что для них ежегодно закупались все зарубежные модные журналы — Vogue, Harper's Bazaar и прочие. У них были колоссальные возможности. И они отмечали: «Вы думаете, что существовал глухой железный занавес? Он декларировался политически, но на деле мы просто не могли бы вести хоть какой-то творческий процесс, не будучи в курсе того, что происходит в мире». Конечно, эти журналы не лежали повсеместно и обычные люди их не видели, но те специалисты, кому это было необходимо по работе, имели к ним доступ.
Если мы обратимся к текстильному производству, то там ровно то же самое: регулярные командировки, возможности для работы. Художники по тканям стояли выше, потому что они, на самом деле, диктовали моду. Кроме того, текстильная промышленность — это и есть свидетельство экономических успехов. На всемирных выставках делали сумасшедшие стенды, акцентировали на этом внимание, и художники сами туда ездили и все это представляли. Поэтому, по крайней мере из тех областей, что связаны с текстильным производством, я ни от кого не слышала мыслей в духе: «Мы уходим отсюда, потому что нам здесь ничего не дают».
Алена Сокольникова: Тут важный момент: мы говорили с теми, кто там остался, и не общались с теми, кто оттуда ушел. Но в остальном абсолютно поддерживаю. Меня поразило, когда я разговаривала с сотрудниками Московского ткацко-отделочного комбината. Они рассказывали: «Один крок ткани в месяц я должна была предоставить. Раз в неделю мы могли ходить по музеям, делать эскизы, зарисовки. Каждое лето ездили в Палангу, на пленэры». То есть у них действительно был очень классный рабочий график и хорошая оплата. Условия были не жесткие: выберут эскиз на худсовете — она его дорабатывает. Да, было погружение в технологии, но уровень оплаты и жизни... По сравнению со современным коммерческим рынком они там находились в санатории.
Ольга Муромцева: Хочу спросить, насколько «амазонки авангарда» после революции получили реальную свободу и превратились в ударниц? Насколько сильно отличалось положение женщин-художниц до революции и после нее?
Надежда Плунгян: Вопрос двоякий. Во-первых, мы имеем дело с большим историческим процессом. Начался модернизм — большой стиль XX века. И нам, в некотором смысле, приходится отвечать на вопрос: что лучше — модернизм или модерн? И где было больше женщин — в модернизме или в модерне?
Если вспомнить русский модерн, то это ведь тоже было во многом «женское царство»: великолепные книжные иллюстраторы, вышивальщицы, авторы. Эстетически это был очень приподнятый, яркий стиль, но он не казался таким всеобъемлющим, как модернизм. Модернизм стал массовым, демократичным, очень разнообразным по стилю и технологически сложным. Поэтому в каком-то смысле сама постановка вопроса исторически снимается.
Что касается свободы и женского движения, то оно в России развивалось довольно прогрессивно. В начале дискуссии правильно сказали, что в Царской России женское движение было одним из самых сильных в мире. Женщины здесь получили права раньше, чем во многих других странах. Были благотворительные организации, народницы, женщины-врачи. У меня самой прабабушка была одной из первых женщин-врачей. Она очень гордилась тем, что в начале века сдавала экзамены за курс мужской гимназии — это доказывало ее высокий уровень, необходимый для получения профессии.
Но интересно, что эта ситуация с «амазонками авангарда» сильно дробит XX век на части. Мы привыкли особым образом выделять авангард, и из-за этого из общей структуры сильно выпадают 1930-е годы. Этому способствует и общая предрасположенность считать 1930-е исключительно эпохой репрессий и угнетения любого художественного эксперимента.
Однако наша работа и вскрывающиеся источники (включая эту дискуссию), показывают, что это представление преувеличено. Не отрицая репрессий, необходимо сказать о низовых, глубинных процессах, которых в XIX веке как раз не было. Главный из них — создание профильных лабораторий в дизайне, текстиле и других сферах. Эти лаборатории ставили себе задачу прицельно монтировать новые технологии, исследовать их и изучать материалы на основе всей доступной информации. То, о чем говорила Ксения: выписка современных журналов, доступ ко всем новым материалам и тканям. Да, это было доступно небольшому кругу людей. Но нужно помнить, что речь идет о молодом государстве — достаточно бесправном и шатком, которое всеми силами стремилось к огромному революционному скачку. И этот скачок был осуществлен. Сейчас, потеряв какие-то его фазы, мы можем реконструировать их в ряду прочих.
Женщины-художницы занимали очень влиятельное место в советском искусстве 1930–1950-х годов. Это были педагоги, а также выжившие представительницы символизма и авангарда, занимавшие заметные позиции — от Мухиной до Удальцовой, героинь нашей выставки. Мухина активно высказывалась на тему синтеза искусств, участвовала во всех комиссиях. Да, ее муж был репрессирован, ее саму не пускали за границу, у нее были сложные отношения с советской властью, но это не снижает ее специалитета и заметной роли. Или Удальцова, у которой расстреляли мужа, Александра Древина. Она положила начало большой траектории совершенно новых живописных экспериментов и оставалась фигурой не менее влиятельной, чем, например, Фальк.
Ксения Гусева: Важно добавить, что на той же «Москвичке» у нас были героини, которые осознанно приняли позицию быть художницами вне общественной жизни. Мы часто привыкли слышать, будто они были непризнанными или второсортными. Но часто это шло от самого человека. Попробовав свои силы в одной мастерской, в другой лаборатории, оказавшись в художественной секции, автор в итоге понимал, что не хочет выполнять госзаказы или заниматься актуальными в тот период монументальными проектами. Такие художники уходили в свои частные, личные мастерские. При этом они продолжали творить и создавать очень важные вещи, которые как раз и показывают всю разношерстность художественных процессов XX века.
На выставке и в книге мы хотели акцентировать внимание на том, что это были очень разные личные позиции. Мы все знаем Варвару Степанову. Она много занималась общественной работой, продвигала идеи, была популяризатором, делала все, чтобы ее не забыли. Но за ней стоял целый цех художниц, которым общественная жизнь не откликалась или которым не хватало на нее смелости. Они продолжали просто работать в разных прикладных отраслях.
Наблюдая эту разноплановость, мы можем говорить о том, что женщина в XX веке чувствовала возможность выбора. Например, на выставке «Между Парижем и Москвой. Александра Бычкова и Сергей Кольцов» это отчетливо видно. Попробовав себя во всем и даже побывав в Париже, Александра Кольцова-Бычкова поняла: «Я просто люблю писать яблоки, которые выросли на моем участке в Подмосковье». Формально она выставляла по одной работе в год, чтобы ее не обвинили в тунеядстве и бесполезности для общества. Но при этом она сохранила чистое ощущение художника в мастерской, став своего рода Клодом Моне в своей тихой гавани. А ее муж Сергей Кольцов, наоборот, был абсолютным общественником, который работал над шлюзами Канала имени Москвы и выполнял актуальные государственные задачи. И в одной семейной ячейке они существовали в таком балансе.
Алена Сокольникова: Когда я пыталась анализировать построение карьеры женщин в этой системе, то пришла к выводу, что сценариев было несколько.
Первый вариант — это одиночки, которые работают частично «в стол». Я встречалась с Ириной Близнецовой, женой Александра Лаврентьева. Они вместе окончили Строгановку, поступили в ВНИИТЭ, но потом он ушел служить, а она — в декрет. В итоге все 1980-е годы она проработала «в стол». Да, у них были заказы в отделе мебели: прогностические проекты, мебель для молодежи. Она разрабатывала концепцию «душевной технологической» мебели — это очень крутые, концептуальные вещи в духе 1980-х, которые никто никогда не видел и не публиковал. Мы буквально у нее дома вытаскивали эти эскизы и рассматривали. Концепция психологической мебели — вообще отдельная большая тема.
Второй вариант — профессиональные тандемы. В советской системе в проектных институтах (в том же Институте мебели) авторов очень часто ставили в пары: мужчина и женщина. И это было классно. Получались очень сильные творческие и профессиональные союзы, но только если повезло с напарником. Потому что иногда случались истории, как с Аверьяновой и ее начальником, где никакого диалога не получалось.
Третий вариант — небольшие группы, где женщины объединялись для взаимной поддержки. Это было особенно заметно в дизайне упаковки, который долгое время оставался довольно маргинализированной сферой. Если секции Союза художников, промграфика или плакат были более «мужскими» (женских имен там значительно меньше), то в упаковке женщинам было проще. Были три художницы — Коняева, Локотникова и Быкова, которых в профессиональной среде уважительно называли «три богатыря». Они все проектировали втроем, и, что забавно, все трое были Ивановны по отчеству. Хотя и там существовало свое деление. Например, коньячные и винные этикетки считались мужской темой — в том числе из-за постоянных командировок в Молдавию.
Надежда Плунгян: Я бы выделила вариант «муж как интерфейс» в отдельную категорию. Если говорить о Кольцовой-Бычковой, то неизвестно, как бы она существовала в профессии, не будь они в паре с Бычковым. Но при этом была, например, Антонина Софронова, которая была одна с дочерью (ставшей впоследствии тоже художницей) — и это был пример художницы-одиночки. Она себя так позиционировала. Софронова — участница группы «Тринадцать», художница 1930-х годов и ровесница Кольцовой. Ее дочь тоже стала художницей-шестидесятницей, дальше ее внучка — тоже художница, а правнучка Софроновой — современный художник шрифта. Получается целая династия женщин-художниц, которую основала эта женщина 1930-х годов. Она отказалась от всего, закрылась у себя в комнате, работала в основном в стол и зарабатывала ретушью, хотя периодически делала и иллюстрации.
Ольга Муромцева: Как я поняла, вы относитесь негативно к понятию «амазонки авангарда»? При этом, кажется, что до революции у них было больше возможностей и вариантов, чем у советских женщин?
Алена Сокольникова: Я говорила про женские конференции и программы буквально накануне революции, где женщины обсуждали все актуальные современные вопросы. Эту программу и сейчас можно свободно запускать. Моя формулировка была бы мягче: где-то у женщин было не так мало прав, как об этом любили рассказывать советские источники.
Ольга Муромцева: Я задаю этот вопрос именно для обсуждения. Мой собственный опыт показывает, что нельзя отвечать за всех женщин сразу. У каждой из них был свой путь. И, конечно, по отдельным героиням судить обо всех возможностях женщин невозможно. Точно так же, как и «амазонки авангарда» — это уже отчасти надоевшая всем выборка. Поэтому хотелось бы услышать ваше глобальное мнение по этому вопросу: насколько менялось положение женщин? Или вы не ставили так вопрос по отношению к тем героиням, которых изучали сами?
Алена Сокольникова: Я начала с того, что, по статистике журнала «Декоративное искусство СССР», Вера Мухина как «женщина в стекле» упоминается максимальное число раз. А второе место после нее занимает пара художников Дмитрий и Людмила Шушкановы. Эта история как раз про тандем: она стала самой упоминаемой женщиной в советском художественном стекле, потому что работала в паре с мужем. Когда я стала анализировать, почему так получилось, то обнаружила интересный технологический момент. Если мы говорим про гутную технику, про работу с раскаленной стекольной массой и про все выдувное стекло, то до сих пор все мастера-стеклодувы — мужчины. Это требует большой физической силы и объема легких, то есть у них здесь очевидное преимущество.
Получается, что Вера Мухина обладала особой силой. Ведь ты на производстве должна своей волей подчинить мастера-мужчину, заставить его сделать то, что считаешь правильным. Даже при том, что он может утверждать, будто это невозможно, стекло не возьмет форму. Не каждая женщина обладала, как Мухина, такой внутренней силой, которая позволяла бы, с одной стороны, добиться своего, а с другой — встать на одну ступеньку с этим мастером. А вот Шушканова с мужем делали это вдвоем и весь процесс контролировали вместе. Есть фотография, где стоит мастер, а они вдвоем нависают над ним на экспериментальном производстве.
При этом в том, что касалось гравировки хрусталя, все работали на равных. Там уже звучат отдельные женские имена, причем в основном к нам приходили мастерицы из Таллина, из эстонской школы, потому что у них на родине не было таких производственных возможностей. И Екатерина Васильевна Яновская, будучи главным художником Ленинградского завода художественного стекла, собрала там очень классный коллектив. Туда вошли и мужчины, и женщины, она подтянула очень много важных имен со всего Союза.
Еще, когда я анализировала журнал «Декоративное искусство СССР», я обратила внимание на вещь, о которой мы обычно не задумываемся: каким языком этих женщин презентуют в прессе. На примере стекла хорошо видно, как свойства самого материала — хрупкость, прозрачность, изящество — литературно переносят на качества женщин, которые его создают. Я встречала много подобного. Про Яновскую, например, пишут, что она «совсем не похожа на директора завода», а буквально «милая женщина».
При этом в том же журнале «Декоративное искусство СССР» был опубликован перевод отзывов чешских искусствоведов о выставке советского стекла в Праге. И там при описании наших мастеров-мужчин используются совершенно другие термины, вроде: «Это такой глубокий мастер, он буквально насилует материал». Это цитаты из журнала!
Ксения Гусева: Есть важный момент, о котором мало говорится, хотя мне как исследователю он интересен: это отсутствие образования. Когда говорят: «Приходит женщина-художник к конструктору-мужчине, а ее не хотят слушать. Если у вас есть энергетика Веры Мухиной, тогда шансы есть».
Когда я исследовала эту тему и общалась со специалистами, стало понятно, что существовал огромный разрыв между технологами и художниками. Почему они все-таки называют себя художниками? Потому что они мыслят поэтично. А когда им говорят, что нужно подумать, например, о плотности шелка или о том, можно ли вообще этот рисунок накатать на машине, начинается несоответствие между тем, что придумано на эскизе, и тем, как это адаптировать для производства. И здесь никто не виноват. Когда я общалась с модельерами, они, конечно, сразу вставали в позицию: «Вот они там на производстве...» Но я общалась и с другой стороной. Инженеры говорят: «Мы бы рады, если бы эскиз изначально был техническим. Мы адаптировали его под производство как могли». Эта пропасть и являлась причиной разрыва в итоговом результате. Почему на производстве не так ценили эскиз? Потому что для художника там есть цвет, форма, линия, работа с пространством, а для производственного процесса всего этого инструментария не существовало.
Дореволюционные специалисты были не столько художниками, сколько именно технологами, которые заодно прошли курсы рисования. Тогда это было проще, потому что существовала условная общая мода: выписывались зарубежные абонементы, рисунки повторялись — и все хорошо. Ткани, которые производились на наших фабриках, были абсолютно аналогичны австрийским или немецким. Могли вводиться лишь какие-то изменения, связанные с краской, потому что у нас краски были очень дорогие и сильно увеличивали себестоимость ткани. Это если говорить про дореволюционный период.
А дальше эта преемственность прервалась. Получилось, что у нас, по сути, не было дизайнеров в современном понимании: существовали отдельно художники и отдельно инженеры. Этой связки так и не произошло. Именно поэтому, когда на всемирных выставках показывали наши лабораторные произведения, это были не те вещи, которые массово выпускались. Это были уникальные предметы в одном-двух экземплярах, которые создавались для того, чтобы продемонстрировать, как прекрасно действует та или иная промышленность. На наши шелковые крепдешины Ив Сен-Лоран реагировал: «Вау, ничего себе!» Но их массово не производили. А вот с одеждой все иначе — это же как скульптура, ее лепят. Тут работала методика Надежды Ламановой, которая создавала одежду на кокетке, как скульптор. Почему они и с Мухиной подружились? Потому что они лепили форму.
И этот разрыв тянулся на протяжении всего XX века. Когда мы обращаемся к западной модной индустрии, мы видим, что все их прекрасные фигуры — в первую очередь ремесленники. Если посмотреть историю их становления, они идут от какой-то мастерской и только потом на основе ремесла строят художественную программу. У нас получалось так, что авторы изначально шли в художественные вузы.
И это наша сильная сторона: все эти вещи — произведения искусства с претензией на утилитарность, но утилитарными они никогда не были. И мы своими выставками показываем, что не нужно все это жестко структурировать, не нужно делить: вот это дизайн, это не дизайн. Все было очень пластично. Кто-то больше уходил в технологию, кто-то — в чистое творчество. Но в этом и заключается вся красота. Мне кажется, мы должны смотреть на картину целиком и не пытаться грубо загонять ее в сухую статистику.
Надежда Плунгян: Поднятая сейчас проблема действительно очень интересна. Даже не в смысле положения женщин до революции, а в плане того, что сделала советская художественная политика и как была организована система советского художественного образования. Она действительно очень предметно разделила искусство на прикладное и высокое. Это разделение стало зримым и социально чувствительным. Например, Осип Мандельштам доказывал свое право быть не просто поэтом-журналистом, который пишет статьи и рецензии, а быть поэтом-пророком. В итоге он прожил жизнь пророка, условно говоря, столкнулся со Сталиным. Я взяла экстремальный пример, но он стал в итоге ключевым поэтом своего времени.
С другой стороны, если вспомнить художников, которые в революцию занимали крупнейшие позиции в Советском Союзе — например, Сергей Чехонин, который проектировал гербы, любую геральдику и так далее. У него была действительно большая, фундаментальная государственная работа. Но уехав за границу и женившись, он стал мелким изобретателем, хотя был выдающимся технологом и художником. Это яркая ситуация, которую часто обсуждают в контексте капитализма. Оказалось, что там для него не было того места, которое могла предложить эта своеобразная советская парадигма — очень угловатая, модернистская, но тем не менее дающая место художнику с большой буквы. Хотя это место было очень трудным, его следовало завоевать и во многом выбить себе. И когда художники 1970–1980-х годов отказывались от официальной системы, работали в стол или уходили в союзы — это тоже была стратегия. Она подходила не всем, не у всех получалась, но тем не менее давала возможность добиться какого-то другого качества.
И второе: это, конечно, всеобъемлющее прикладное занятие. Мир должен был быть полностью оформлен, и это очень интересно. Женщины в этом процессе играли огромную роль. В чем, собственно, заключалось советское «приподнятие» женщины, ее квотирование? Она украшает не свой личный дом, она украшает всю страну. И она бесконечно создает варианты, которые, возможно, даже не будут приняты, но она находится на работе, она занята. Свою бешеную энергию она отправляет в общественную деятельность.
Было огромное количество женщин-художниц, которые выступили как такие энигмы до сих пор еще не понятые, в том числе в 1970–1980-е годы. Но были и такие фигуры, как Наталья Нестерова и Татьяна Назаренко, которые все-таки двигались в сторону высокого искусства. Зачем они это делали — возможно, они и сами не знали. Это, конечно, феномен послевоенного времени, конкретно 1970-х годов. Весь этот советский художественный фундамент у них был, но осознать его до конца они не могли, они уже не помнили 1930-е годы.
Алена Сокольникова: Ранее упоминался разрыв между технологом и художником. Я бы добавила маленький комментарий в защиту советского художественно-технического образования.
После войны в первую очередь реконструируются и воссоздаются Строгановка и училище Штиглица. Ученик Родченко Захар Быков в Москве и Иосиф Вакс в Ленинграде создают новые школы промышленного дизайна, во многом адаптируя идеи 1920-х годов под нужды 1960-х.
Они выпускают целое поколение специалистов, в том числе женщин, для художественной промышленности — я со многими из них беседовала. Опять же, многие изначально хотели поступить на скульптуру, но либо место отдали фронтовику, как в случае со Светланой Мирзоян, либо рисунок был еще слабоват. Многих подталкивали идти на металл, потому что это была непонятная сфера, но вроде бы часов на обучение давалось больше. А потом мы получаем первых женщин-дизайнеров автомобилей и круто развитую сферу.
Выпускники 1970–1980-х годов, кто уезжал за границу, находили отличные рабочие места в Италии и США — я с ними общалась. Почему мы не знаем крутых советских дизайнеров? Потому что многие из них уехали и стали крутыми итальянскими или американскими дизайнерами. Образование было очень сильным.
Владимир Федорович Рунге, мой преподаватель истории дизайна, который основал службу дизайна на Красногорском механическом заводе в 1965 году, рассказывал показательную историю. Когда знак качества еще имел значение, он продавил решение не выпускать новый фотоаппарат и не давать ему знак качества до тех пор, пока блестящие объективы не заменят на матовые (чтобы они не бликовали). Его потом из Красногорска в Москву год не пускали, говорили, что он навредничал и сорвал им план. То есть это были проблемы во многом плановой экономики.
Алла Левашова как художник-конструктор показала обратный пример работы. У нее все четко знали, какая фурнитура и какая ткань сейчас есть в наличии, и только из этого сырья маленькими партиями отшивали одежду. Я работала с ее домашним архивом, читала все дневники — на ней буквально держалась эта альтернативная модель. У нее было мышление именно художника-конструктора, дизайнерское, и она потом сама в 1980-е годы спокойно употребляла по отношению к себе слово «дизайнер».
Комментарий из зала: Я хочу рассказать одну историю. Я товаровед, училась в конце 1980-х годов в торговом вузе. И знаете, где я впервые увидела огромное количество импортной, качественной обуви? На наших лабораторных работах. Нам выдавали обувь для изучения: одной группе — левые пары, другой группе — правые. И они специально были просверлены, чтобы их не унесли. Естественно, бывали случаи, когда люди кооперировались: один выносил левый башмак, другой — правый, сдавали в ремонт и потом носили. Я поступила в 1988 году, и тогда на лабораторных у нас были потрясающие образцы: если мех — то это настоящий дорогой мех. Будучи простым советским ребенком, я все это смогла потрогать только там.
И еще один бытовой момент. У меня родители — инженеры. Мой отец запускал космические корабли, работал на Байконуре. Но когда он дома подходил закрывать шторы... Кто это сконструировал? Это невозможно было закрыть. С точки зрения художника, все было прекрасно, но воплощение оказалось ужасным. В итоге все переделывалось в домашних условиях: натянули струну, сделали крючочки — и все заработало.
Вопрос из зала: Надежде Плунгян — кто для вас главная женщина в искусстве России в XX веке и почему?
Надежда Плунгян: Вопрос интересный. Хочется сказать — Наталья Гончарова. Именно Гончарова в эмиграции смогла не потеряться, и в этом проявилось высокое качество ее личности и ее таланта как художницы. Я об этом сейчас часто думаю, потому что эмиграция — огромное испытание. Михаил Ларионов в поздний период тоже проявил себя интересно, но она в своем творчестве вышла на космические сюжеты и во многом осталась на монументальном уровне. Хотя у нее, как я считаю, был несколько просевший период в 1940-е годы, но это вопрос дискуссионный. В общем, Гончарова — как вариант. Но вообще одну выбирать нечестно.
А кстати, есть замечательная художница Пелагея Шурига — это скульптор. Сейчас в Русском музее как раз проходит ее выставка. У нее потрясающие раскрашенные гипсовые головы. Это удивительная традиция на стыке казанской школы и полуфилоновской линии. Вообще, у Павла Филонова была масса интересных учениц, в том числе совершенно неизвестных широкой публике. Например, Прасковья Важнова, которая всю жизнь проработала в текстильной промышленности, а в 1960-е годы выяснилось, что у нее огромное количество скрытых филоновских работ, причем высочайшего уровня. Таких имен еще много. Анна Лепорская в этом контексте тоже невероятно интересна.
Алена Сокольникова: Когда я открыла книгу о ней, мне казалось, что я и так много знаю про Лепорскую. Но именно там я нашла цитаты, где она называет одним из главных источников своего вдохновения в фарфоре Наталью Данько. Это как раз пример преемственности между 1930-ми, 1960-ми и 1970-ми годами.
Надежда Плунгян: У Лепорской есть потрясающая серия ваз под названием «Фуга». Это чистая музыкальная форма, воплощенная в керамике и фарфоре. Она действительно звучит как музыка — легкая, воздушная, будто вот-вот взлетит. Еще при жизни Лепорской проходила ее персональная выставка, где она сама расставила эти вазы на высоких постаментах, как настоящие скульптуры. И они смотрелись как полноценные абстрактные монументальные объекты. То есть наследие Казимира Малевича было переработано ею в прикладном ключе, но оно не потерялось, а наоборот — возвысило прикладную форму до уровня высокого искусства.
Алена Сокольникова: Да, и она смогла отстоять чистый белый фарфор, абсолютно без росписи.
Комментарий из зала: А я все думаю про Лепорскую в контексте того, о чем говорила Ксения — про вечный диалог между технологом и художником. У Лепорской ведь было столько историй, когда она придумывала рисунок или требовала создать определенную форму, а производство сопротивлялось. Она была удивительно интересной личностью и в искусстве, и в жизни, включая ее взаимоотношения с Николаем Михайловичем Суетиным. Потрясающе, что вы назвали именно ее.
Надежда Плунгян: Да, когда я преподавала, очень многие студенты всегда стремились брать для исследований именно ее творческий путь. За все время я послушала, наверное, докладов пять на эту тему. Она крайне популярна, студенты ее любят. Главное для них — раскопать архивные материалы и сделать свои собственные выводы. Она ведь прожила практически весь XX век. Выдающихся женщин в нашем искусстве довольно много, но Анна Лепорская — особый, яркий пример. Она смогла вывести супрематизм на новый уровень в 1970-е годы.
Алена Сокольникова: И при этом она смогла выжить в суровых советских реалиях и частично сохранить свою художественную идентичность. Меня в ее личном деле и в документах художницы Галины поразило кое-что другое. Там есть фотографии выставок конца 1930-х и 1940-х годов, которые они оформляли — музеи военной славы и тому подобные проекты. Смотришь на снимки: казалось бы, все забито официальной советской символикой, развернуться творчески особо негде. Но они брали обычные листы с документами и выстраивали из них на стене классическую супрематическую композицию. Эта художественная последовательность все равно проступает, ее невозможно не заметить.
Заказать книги «Москвичка» и «От ткани до космоса. Авангардистки дизайна» можно с бесплатной доставкой по России.
Читать также
Текст презентации книги «От ткани до космоса. Авангардистки дизайна»
Текст презентации книги «”Сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города…”. Советская лагерная система в годы Гражданской войны»
Текст презентации книги «Три жизни Нины Луговской»
Текст презентации книги «Макс Вебер. К состоянию буржуазной демократии в России. Переход России к псевдоконституционализму»
«Деревянная Москва эпохи ампира» в библиотеке Б.Л. Пастернака
Гений легких конструкций. Владимир Шухов (1853–1939) в 2 томах
Дело Щусева. 1937 год в истории советской архитектуры» П.А. Дружинина