Предисловие Александра Кустарева к эссе Макса Вебера о России.

«К состоянию буржуазной демократии в России» и «Переход России к псевдоконституционализму» (русские штудии, как мы будем их называть) — два больших очерка Макса Вебера, посвященных политической обстановке в России между Манифестом 17 октября 1905 г. и роспуском I Государственной думы в июле 1906 г. Они были опубликованы в журнале «Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik» в 1906 г. ¶ Поразительным образом их игнорировали специалисты по российской истории, как в самой Германии, так и за ее пределами, несмотря на то что уже в 1921 г. Иоганнес Винкельман опубликовал их сокращенные версии в сборнике политических статей Вебера1, который позже несколько раз переиздавался. ¶ В России интерес к Веберу возник давно, и несколько его работ были переведены на русский язык почти сразу после их публикации в Германии. Но именно эти две работы, которые, казалось бы, должны заинтересовать русских прежде всего, так и не привлекли к себе внимания. Даже русские авторы, с которыми Вебер был в тесном контакте (П. Б. Струве, Б. А. Кистяковский2, С. И. Живаго), впоследствии никогда о них не вспоминали. ¶ Невнимание ко взгляду на русскую революцию такого авторитета, как Макс Вебер, вполне объяснимо для России после 1917 г.: никакие суждения о русской революции кроме кремлевско-марксистской версии вообще не имели право на существование, не говоря уже о том, что все другие работы Вебера долгое время замалчивались. ¶ Труднее понять невнимание зарубежного россиеведения и советологии к этим работам. Возможно, причина в том, что в этой сфере господствовали традиционные историки, никогда не интересовавшиеся никакой теорией или социологией. К тому же «советология» все время существования СССР была прежде всего озабочена ликвидацией дефицита информации о том, что, собственно, происходило в СССР. А с 1960-х гг. всякое осмысление советского опыта было блокировано концепцией «тоталитаризма». ¶ Американские и английские авторы, видимо, вообще о русских штудиях ничего не знали. Английский перевод сокращенных версий, сделанных И. Винкельманом, появился в 1994 г., а полный (хотя тоже с некоторыми сокращениями) — год спустя3. Но это тоже не помогло их известности в заинтересованных академических кругах. ¶ Значение русских штудий в политической теории Вебера отмечали в разное время несколько очень авторитетных авторов: Ганс Герт и Райт Миллз в 1946 г., Ричард Пайпс в 1955 г., Вольфганг Моммзен в 1959 г., Дэвид Битэм в 1974 г.4 Все они (кроме Пайпса) указывали на то, что именно в русских штудиях Вебера содержатся утверждения, важные для политической теории. ¶ Но после этого русские штудии перестали упоминаться. ¶ Возобновляя к ним интерес, мы надеемся, что они будут полезны для историографии российства, которая сейчас существенно обновляется или, во всяком случае, взывает к обновлению. Но сегодня мы, конечно, видим их иначе, чем это было бы в начале прошлого века или даже 50 лет назад. Раньше мы искали бы возможность использовать их только для интерпретации «российства» как уникального явления, теперь они могут нас интересовать в более широком контексте всемирной истории. ¶ Срыв попытки пересадить либеральную демократию на российскую почву был не уникальным, а, наоборот, типичным для всего остального мира за пределами Западной Европы и Северной Америки. Долгое время российство изображалось как уникальное явление в сопоставлении с Западной Европой, тогда как на самом деле уникальным явлением была Западная Европа. Поэтому выводы, сделанные Вебером в результате анализа политической ситуации в России в начале ХХ в., помогают нам понять трудности внедрения либеральной демократии в глобальных масштабах. ¶ Вебер напоминает, что свобода индивида стала ценностью при уникальном стечении условий и обстоятельств, приведшем к появлению особой разновидности капитализма и буржуазии5. Этой буржуазии были свойственны особые религиозное умонастроение и хозяйственная этика, где одним из самых центральных элементов оказалась идея индивидуальной свободы. Данная агентура и стала одновременно инициатором либеральной демократии, которую Вебер поэтому неизменно называет «буржуазной». ¶ Объясняется это просто: свобода как общественная ценность и, по импликации, либеральная демократия как институт отвечали материальным интересам буржуазии. Такое, как считал Вебер, никогда и нигде не повторится. Стало быть, либеральная демократия не может возникать в других локусах снова и снова и может быть только заимствована. Чтобы это состоялось, нужно преодолеть сопротивление старых режимов и хозяйственных укладов того или иного рода. Анализируя политическую ситуацию в России в 1905 г., Вебер показывает, как трудно это сделать и как старый режим может симулировать конституцию. Но дело не только в этом. ¶ Было бы естественно ожидать, что либеральная демократия будет распространяться по всему миру в ногу, так сказать, с глобализацией капитализма. Но именно этого, по мнению самого Вебера, не следует ожидать. Пока капитализм переваривает традиционную старину, он сам перерождается. Капитал все больше концентрируется и организуется в крупные бюрократизированные корпорации; вне зоны своего происхождения капитализм утверждается именно в этой зрелой форме. Адекватная ей буржуазия уже не исповедует свободу как ценность и не нуждается в либеральной демократии. Крупный капитал готов консервировать любые доиндустриальные общественные (прежде всего, земельные) отношения и вступать в союз с любыми старыми режимами6. ¶ Во времена Вебера так обстояло дело даже в пределах самой Европы: в Германии, где на ней висел тяжелый груз прусского абсолютизма; на обширной европейской периферии: в тогдашней Австро-Венгрии, в средиземноморских странах, в осколках Османской империи да и в самой Турции как в полуевропейской стране. ¶ Чрезвычайно похожей на российскую была ситуация в Латинской Америке, которую в течение всего ХХ в. терзали проблемы аграрной реформы. После демонтажа глобальной колониальной системы с такими же трудностями либеральная демократия столкнулась в новых странах. Почти все они формально имитируют политический строй своих бывших метрополий, но повсюду он не отвечает многим важным критериям либеральной демократии, даже если она официально провозглашена. Ей свойственны такие патологии, как частые перевороты (Латинская Америка), тенденция к однопартийности de facto (Азия) или и то и другое (Африка). Но все это, напомним, было и остается актуальным для стран, где либеральная демократия не была автохтонным явлением. ¶ Но теперь оказывается, что эти суждения Вебера могут быть инструментальны для объяснения кризиса изначальной и зрелой либеральной демократии. Может ли она сохраниться без активной поддержки своей бывшей инстинктивной агентуры, особенно если, согласно Веберу, не следует ожидать появления новой агентуры, которая сочла бы, что свобода как общественная ценность в ее материальных интересах? ¶ Со времен Вебера рационализация и бюрократизация общественной жизни зашли весьма далеко, и в странах устоявшейся либеральной демократии вполне различимы контуры возникающей макросоциальной конфигурации, где ни один из ее компонентов не обнаруживает никакого интереса к свободе личности и ее институциональным сублиматам как реальной общественной ценности. Корпоративная государственная бюрократия ждет от подчиненных (подвластных) не свободолюбия, а конформизма. Их прямая клиентела внутри корпораций и государственной службы продала свою свободу за долю в административном капитале в виде ренты c него, а косвенная — за гарантированные субподрядные привилегии. ¶ Остающиеся вне организованного общества («системы») агентуры (независимые предприниматели-одиночки, малый бизнес, стартапы, прекариат) с негарантированным и, как правило, хотя и не всегда, более низким доходом, казалось бы, должны исповедовать свободу как ценность, но они не понимают, зачем им нужна свобода, если они не могут ею воспользоваться к своей выгоде. ¶ Помимо это- го, в раннем модерне индивиду приходилось бороться за право на независимое предпринимательство, а теперь оно стало его тягостной обязанностью. Он считает свободу привилегией истеблишмента и переносит свою антипатию к истеблишменту на саму свободу. ¶ Таким образом, в обществе угасает свободолюбие как умонастроение. Но что это означает для либеральной демократии? ¶ Позволительно думать, что либеральная демократия, однажды установившись, приобретает инерцию существования и авторитет традиции, но когда именно достигается «точка невозврата», сказать заранее невозможно и может обнаружиться только после того, как эта точка уже пройдена. Но если такая точка в принципе существует, сейчас такое впечатление, что она еще не пройдена нигде. Во всяком случае, об этом говорит нынешний широко обсуждаемый кризис либеральной демократии в самой ее, так сказать, цитадели. ¶ Причем ироническим образом оказывается, что либеральная демократия может самоликвидироваться через собственную процедуру. Происходит это так. Падает престиж системных политических партии, чей авторитет сильно зависит от их верности либерализму и конституции, основанной на правах человека. Демократическая процедура может привести к власти антилиберальные правопопулистские партии, которые, оказавшись у власти, будут пытаться изменить конституцию. Пытаясь этого не допустить, системные партии вместо того, чтобы оппонировать друг другу, будут блокироваться вплоть до слияния. Таким образом, дело идет к однопартийности, политическая сфера стерилизуется, общество деполитизируется. ¶ Вместо конфликта между разными агентурами общества, приводящего к регулярной смене правительства, возникает хронический конфликт между обществом и государством. Устанавливается режим, который мы, заимствуя термин Вебера, можем назвать тоже псевдоконституционным. В российском случае в начале прошлого века этот феномен возникает в ходе кризиса старого режима, на Западе в наше время — в ходе кризиса либеральной демократии. ¶ Вебер не был свидетелем этой обратной ползучей реставрации авторитаризма, но он ее предвидел и указал на ее глубокую причину — неуклонная рационализация жизни и бюрократизация всех сфер общественной активности (главная тема всей социологии власти Вебера). Его словами: «И пусть не беспокоятся те, кого терзает вечный страх, что миру грозит слишком много “демократии” и “индивидуализма” и слишком мало “авторитета”, “аристократизма” и “чинопочитания”: древо демократического индивидуализма не раскинет свою крону под небеса — это уж точно». ¶ Поскольку он сам при этом оставался убежденным апологетом прав человека и либералом, ему, как пророку грядущей несвободы, можно было бы приписать фатализм и пессимизм в духе черных социальных утопий. Но на самом деле это не так. Вебер не считал, что мы должны быть конформны любой тенденции только потому, что она объективна, то есть логична. Логика, как он говорил, враждебна жизни (lebensfremd). Как он выражался: «Мы — “индивидуалисты” и партийные сторонники “демократических” институтов — идем “против течения”, против “материальных” обстоятельств». ¶ Если мы убеждены (а Вебер был убежден), что свобода необходима обществу как воздух именно по рациональным и моральным соображениям, но отсутствует агентура инстинктивного свободолюбия, то на ее месте должна появиться агентура свободолюбия по убеждениям — идеологическая агентура. ¶ Прообраз такой агентуры он и увидел в русском освободительном движении; он называет ее «идеологическим джентри» и говорит о ней с горячей симпатией. В российском случае эта агентура оказалась неуспешной, и Вебер сам признает, что у нее не было и не будет шансов на успех. Каковы шансы на успех такой агентуры в наше время и что для этого она должна делать, мы здесь обсуждать не будем. ¶

***

Переводя текст Вебера, мы позволили себе внести в него два изменения. Во-первых, мы отредактировали его примечания. Вебер часто использует по два-три раза один и тот же номер примечаний (например, 21а, 21б и т. д.); вместо этого мы дали каждому примечанию отдельный номер. Также мы убрали некоторые мелкие и совершенно неинформативные для русского читателя примечания. ¶ Во-вторых, для манеры Вебера характерны очень длинные абзацы, иногда на целую страницу и более. Как правило, это имеет основания, но для читателя создает серьезные неудобства — трудно сохранить внимание при ритме, заданном такими длинными фрагментами, поэтому мы решили местами разбить их. ¶ Хотя допускаем, что такое обращение с текстом Вебера не вполне корректно, но облегчить работу читателю было в данном случае нашей главной целью. Правда, характерные для Вебера кавычки и курсив мы сохранили. Отдельную проблему представляли выходные данные газетных публикаций, на которые ссылается автор. По ходу редактирования мы обнаружили, что местами он неверно указывал номера газет, и внесли некоторые исправления. Можно подозревать, что подобные неточности возможны и в других случаях, но проверять такой массив ссылок мы сочли излишним, равно как и приводимые Вебером статистические данные. ¶ К этому стоит добавить, что мы очень рекомендуем читателю не игнорировать примечания самого Вебера. Он всегда снабжал свои тексты пространными и очень содержательными примечаниями; некоторые из них представляют собой, в сущности, короткие эссе на побочные темы или содержат очень важную фактическую информацию, которой он не хотел перегружать основной текст. Эта манера особенно характерна для русских штудий. ¶ Следует также объяснить методику примечаний переводчика (к работам Вебера они обозначаются арабскими цифрами и даются в конце книги, а к постраничным примечаниям Вебера приводятся сразу в поясняемом тексте и помечаются инициалами А. К.). Мы старались избегать простых справочных примечаний, поскольку сейчас на любое слово в тексте любознательный читатель может легко найти информацию в Интернете. Мы делали исключения из этого правила в случаях, когда хотели обратить внимание на детали, которые у читателя могут не вызвать интереса, хотя на самом деле они имеют существенное значение или о которых нам самим было непросто найти информацию. ¶ Кроме того, переводчик позволил себе в нескольких местах слегка развить темы, мимоходом намеченные Вебером, или комментировать некоторые его суждения, оказавшиеся, можно сказать, буквально пророческими. ¶ Мы также даем краткую библиографию по некоторым темам, затронутым Вебером, с тем чтобы читатель мог сопоставить его интерпретации с другими. При этом мы старались включить в нее работы более или менее современные Веберу, марксистские работы советского времени и постсоветские публикации начиная с 1990-х гг. ¶

***

Переводчик выражает глубокую благодарность Василию Кузнецову за огромную помощь в составлении примечаний и подготовке текста к печати. ¶

Александр Кустарев

¹ Weber M. Gesammelte Politische Schriften. Drei Masken. München, 1921.

² Вскоре после выхода русских штудий первая из них — «К состоянию буржуазной демократии в России» — была опубликована на русском языке без примечаний Вебера в Киеве. Перевод приписывается жене Кистяковского Марии Беренштам (в моем распоряжении имеется его ксерокопия). Но впоследствии он потерялся.

³ Weber M. Political writings. Cambridge, 1994; Id. The Russian revolutions. Cornell, 1995.

⁴ Gerth H., Mills W. From Max Weber. N. Y., 1946; Pipes R. Max Weber and Russia // World Politics. 1995. Vol. 7, No 3; Mommsen W. Max Weber und die Deutsche Politik: 1890–1920. Tübingen, 1959; Beetham D. Max Weber and the theory of modern politics. L., 1974.

⁵ Это тема его самой известной и авторитетной работы «Протестантская этика и дух капитализма», опубликованной всего на год раньше русских штудий.

⁶ Заметим кстати: реакционность поздней буржуазии (крупного капитала) муссируется в теории государственно-монополистического капитализма (ГМК), хотя, в отличие от Вебера, у кремлевских марксистов не было никаких сожалений по поводу провала либеральной демократии, для них она была ненастоящей, и они разработали собственную концепцию настоящей демократии, которую назвали «народная демократия» и считали органически присущей социализму. Вебер же был убежден, что социализм, и прежде всего тотальный государственный социализм, никакого другого варианта демократии не предполагает, а в принципе и по существу совпадает с бюрократией и даже может оказаться вариантом «старого режима».