Текст презентации книги «”Сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города…”. Советская лагерная система в годы Гражданской войны».
Советские концлагеря, стихийно создававшиеся с 1918 года, со временем превратились в масштабную систему исправительно-трудовых учреждений, известную как ГУЛАГ. В них содержались не только политические противники большевиков, но также уголовники и «общественно опасные элементы».
В книге исследован первый этап формирования советской лагерной системы: повседневная жизнь, состав заключенных, режим и условия их содержания. Многие архивные документы вводятся в научный оборот впервые.
Участники:
Илья Удовенко — автор книги, кандидат исторических наук, исследователь темы репрессий в годы советской власти, более 10 лет проработал в Музее истории ГУЛАГа.
Федор Летуновский — модератор дискуссии, писатель, исследователь.
Презентация прошла 22 сентября 2026 года в книжном магазине «Фаланстер».
***
Илья Удовенко: Идея книги зародилась довольно давно. В 2014 году я пришел работать в Музей истории ГУЛАГа, а в 2015-м встал вопрос о создании постоянной экспозиции. Нам хотелось подробно рассказать историю ГУЛАГа — не только о том отрезке времени, который обычно все выделяют (с 1930 по 1954 год), но и о предыстории этого процесса.
Для этого мы погрузились в архивные материалы. Мне очень помогла моя коллега Анастасия Емельянова. Мы работали в основном в Государственном архиве Российской Федерации, в фонде Наркомата внутренних дел РСФСР, где хранились все дела Главного управления мест заключения.
Так рождалась база данных первых советских лагерей, которых, как выяснилось позже, было 222. На основе этих материалов мы создали отдельный слой на нашей интерактивной карте ГУЛАГа — «Первые концентрационные лагеря». Там расписана история каждого лагеря, численность заключенных, их производственная деятельность.
Когда база данных была готова, мы с моим научным руководителем Галиной Михайловной Ивановой обсудили, что хорошо бы написать полноценную работу на эту тему. Все началось с небольших статей, а затем вылилось в диссертацию, которую мне посчастливилось защитить в прошлом году в Институте российской истории РАН. Итогом этой долгой работы и стала книга.

Федор Летуновский: В книге вы пишете, что главным отличием лагерей от тюрем стало обезличивание человека, и используете сильную фразу: «страх как главная часть повседневности». Как именно это проявлялось и как на этот процесс повлиял опыт Первой мировой войны, который, как вы отмечаете, был использован впоследствии?
Илья Удовенко: Эта книга написана в рамках социальной истории, поэтому в фокусе исследования — лагерная повседневность, структура и категории лагерного социума.
Чтобы понять разницу между тюрьмой и лагерем, важно вспомнить контекст Гражданской войны. Февральская революция принесла всеобщую амнистию, отмену каторги и телесных наказаний. В раннем советском праве доминировала идея полного отказа от тюрем, которые считались пережитком капитализма. Предполагалось, что с победой коммунизма, тюремная изоляция вообще изживет себя. Реформаторы из Наркомата юстиции предлагали заменить тюрьмы исправительными домами, колониями и реформаториями, где главным вектором было бы перевоспитание человека. Однако параллельно в Наркомате с первых дней работал Центральный карательный отдел, что уже говорило о неизбежности репрессивных мер.
Второй силой в этом процессе выступала ВЧК, которая смотрела на изоляцию иначе. Летом 1918 года из-за критического положения на фронтах Гражданской войны возникло огромное количество заключенных: военнопленные и «подозрительные» лица из прифронтовой зоны, которых обвиняли в пособничестве белым. Старые тюрьмы Российской империи физически не могли вместить такое количество людей.
Тогда советская власть обратилась к опыту Первой мировой войны. В то время концлагеря для военнопленных строила вся Европа (включая Австро-Венгрию с ее известным лагерем Талергоф). В самой Российской империи действовало около 400 таких лагерей, через которые прошло около 4 миллионов пленных: немцев, австрийцев, венгров. В тот период термин «концлагерь» (возникший в колониальной практике конца XIX века) еще не нес сегодняшнего трагического смысла и воспринимался как стандартный инструмент военного времени. Советское правительство переняло эту готовую инфраструктуру и логистику для изоляции и сдерживания антибольшевистских сил.
В этом и крылось главное отличие лагеря от тюрьмы. Лагерная система вела к полному обезличиванию человека. На подавляющее большинство заключенных советских концлагерей вообще не заводились уголовные дела — людей отправляли туда в административном порядке по решениям ВЧК или комиссий НКВД. Даже элементарный учет практически отсутствовал: например, в ГАРФ сохранились личные карточки лишь 40–45% заключенных московских концлагерей. У большинства не было ни дел, ни документов.

Федор Летуновский: В вашей книге большое внимание уделено феномену заложничества. Скажите, как эти невинные жертвы оказывались в лагерях?
Илья Удовенко: Феномен заложничества появился в РСФСР весной-летом 1918 года. С одной стороны, это делалось для сдерживания антибольшевистского движения: в прифронтовых зонах изымались целые крестьянские семьи.
Позже, в ходе массовых крестьянских бунтов и восстаний в 1919–1921 годах, эта практика продолжилась. Самый известный пример — Тамбовское восстание, когда в заложники брали целые семьи тамбовских крестьян. У нас есть документ, отражающий количество детей, содержавшихся в концлагерях Тамбовской губернии на 1 августа 1921 года.

Другим важным фактором был саботаж — ведь ВЧК расшифровывается как Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Создавая Красную Армию, ни Троцкий, ни другие командиры не были уверены в лояльности бывших царских офицеров и высших чинов. Поэтому их семьи очень часто попадали в заложники. Точно так же брали в заложники семьи инженеров и других дефицитных специалистов. Это было довольно частым явлением.
В этом и кроется коренное отличие Красного террора, начавшегося 5 сентября 1918 года, от событий Большого террора, который произойдет позже, при Сталине. В годы Гражданской войны советская власть абсолютно не стеснялась публичности. Обо всех своих карательных операциях, о количестве расстрелянных и взятых в заложники она открыто сообщала через газеты, а в Москве объявления об этом расклеивали прямо на улицах. Власть неоднократно публично заявляла: в случае наступления белых или каких-то антибольшевистских акций со стороны тех же эсеров или анархистов эти заложники будут расстреляны. Например, в Доме русского зарубежья хранится коллекция фотографий расстрелянных заложников в Харькове в 1920 году.

Федор Летуновский: А как возникла идея трудовой повинности в лагерях?
Илья Удовенко: Значительное количество заключенных, которое прибывало в лагеря, не было обеспечено буквально ничем: ни одеждой, ни пропитанием, ни жильем. Поэтому Наркомат юстиции в начале 1919 года выпустил инструкцию, согласно которой главными принципами всей системы мест заключения на территории РСФСР стали перевоспитание и самоокупаемость. То есть все места заключения должны были перейти на полное самообеспечение, чтобы советская власть не тратила деньги на их содержание. Таким образом, идея сама собой вытекала из обстоятельств и подводила к использованию труда лагерников.
Все знают постановление СНК 1929 года об использовании труда уголовно-заключенных, после которого и был создан ГУЛАГ. Но еще в 1921 году вышло постановление, подписанное Лениным, — об использовании труда заключенных на территории РСФСР. И эта лагерная эволюция, то есть переход от простой концентрации к труду, произошла в период с 1918 года по апрель 1919 года. Именно тогда было выпущено постановление о создании Главного управления принудительных работ НКВД РСФСР. С этого момента все концентрационные лагеря официально стали называться лагерями принудительных работ. Хотя сам термин «концлагеря» активно использовался в советском делопроизводстве вплоть до Большого террора 1937 года.
Федор Летуновский: Где в то время размещались лагеря?
Илья Удовенко: Как я уже говорил, денег на строительство новых лагерей и мест заключения у советской власти не было. Поэтому было принято решение, что все концлагеря будут размещаться в уже существующих строениях. Какое сооружение первым приходит на ум, когда мы говорим о готовой ограде с башнями и внутренними постройками? Это, конечно, православные монастыри.
В Москве действовало 12 концлагерей, и многие из них размещались именно в монастырях: в Андроньковском, Новоспасском, в Ивановском женском монастыре. В других губерниях была схожая практика: например, в Твери лагерь располагался в Отрочем монастыре, в Воронеже — в Митрофановском.
Также активно использовались здания бывших гимназий и царских казарм, которые, как правило, тоже имели свою ограду. Словом, все пустующие строения так или иначе пригождались для использования в качестве мест заключения.
Федор Летуновский: Как менялись лагеря, начиная с 1918–1919 годов и заканчивая периодом НЭПа?
Илья Удовенко: Советская власть в этот период постоянно импровизировала, пытаясь придать лагерям форму пенитенциарного института, хотя получалось это довольно плохо.
После того, как в апреле 1919 года Михаилом Сергеевичем Кедровым была сформирована новая система — Главное управление принудительных работ (ГУПР), места заключения постоянно пытались как-то переформатировать. Сначала пробовали делать отдельно женские и мужские лагеря. Пытались организовать и детские лагеря. Например, в Сторожевском монастыре располагался детский лагерь-городок для работы с «морально дефективными», как тогда говорили, детьми.

Позже, в 1920–1921 годах, значительную категорию заключенных составили польские военнопленные в ходе советско-польской войны. Советская власть рассматривала этот конфликт не как внешнеполитический, а как часть Гражданской войны. Поэтому все военнопленные поляки считались внутренним контингентом и тоже содержались в этих лагерях. Власти пытались создать лагеря специально для поляков, а в Москве из них формировали польские дружины. Их даже водили на службы в католический храм в Милютинском переулке, рядом с Рождественским монастырем, и писали об этом в прессе.
На первых порах труд заключенных носил бессистемный характер. Любая советская организация могла запросить у ГУПР рабочую силу. В роли таких подрядчиков выступали Большой и Малый театры, Третьяковская галерея. Они запрашивали заключенных, например, чтобы перестелить паркет или заменить оконные и дверные проемы.
Определенная тенденция наметилась в конце декабря 1919 года, когда в Москве стояли жуткие морозы. Сохранились воспоминания москвичей о том, как идешь по городу и слышишь только звуки топоров: это люди вырубали старые столетние дубы и липы, чтобы добыть дров и протопить квартиры. Тогда ГУПР отослал первую партию из 100 заключенных на лесозаготовки на станцию Крюково (сейчас это Зеленоград). Лесозаготовки пошли так хорошо, что Дзержинскому написали письмо: «Заключенные отлично работают. Давайте переведем их на бывшие царские кирпичные заводы неподалеку». Их перевели туда — и кирпичи неплохо получаются, и производительность хорошая.
Тогда у нового руководителя ГУПРа товарища Соломона Зангвиля возникла идея. Кстати, интересно, как сложилась судьба первых трех руководителей ГУПРа: Михаил Кедров был расстрелян в 1941 году, Филипп Медведь — в 1937-м, а Соломон Зангвиль получил 20 лет лагерей в 1938 году, отсидел срок и скончался уже на свободе. Так вот, товарищ Зангвиль предложил, чтобы все заключенные работали по заданиям Наркомтруда. Фактически это был первый опыт перевода и включения заключенных в экономику страны, непосредственное введение их в определенные сектора экономики для создания и развития производства, а не просто для мелкой подработки.
Одной из первых крупных лагерных строек стало строительство Каширской ГЭС. В Каширу из московских лагерей (в частности, из Владыкинского) перевели заключенных. Там создали Каширский лагерь, и заключенные вместе с вольнонаемными работали на строительстве этого первого крупного энергетического объекта Подмосковья, который впоследствии питал электричеством всю Москву. Позже такие производственные лагеря стали образовываться в других регионах.
Но, конечно, главные лагеря всегда оставались закреплены за ВЧК. Ведомство оставляло себе пространство для маневра и сохраняло контроль над частью лагерных объектов. Эта сеть была сформирована Кедровым лично в 1920 году, когда войска Антанты ушли с севера, а генерал Миллер не успел эвакуировать порядка 20 тысяч солдат и офицеров Белой армии. Из этих 20 тысяч человек было сформировано три лагеря: Холмогорский, Пертоминский и Соловецкий. Тот первый Соловецкий лагерь прожил до 1921 года и был закрыт. Кстати, располагался он тогда еще не в самом монастыре, а в гостинице рядом с ним.
А затем, в 1923 году, случился новый виток лагерной эволюции. Контингент, который содержался в северных лагерях Архангельской губернии, снова перевели на Соловки. Власть стремилась к тому, чтобы люди на улицах не смотрели на охраняемые монастыри с башнями и конвоем, а весь этот контингент находился подальше от глаз, на дальнем острове.
Федор Летуновский: В вашей книге представлены такие примечательные личности, как княгиня Татьяна Куракина и Александра Толстая. Расскажите, пожалуйста, немного и о них.
Илья Удовенко: Княгиня Татьяна Куракина как раз и была одной из заложниц. Она приходилась четвероюродной сестрой барону Врангелю. Ее взяли в Киеве в качестве заложницы вместе с сыном. Большевики часто пользовались этим приемом, особенно когда арестовывали женщин: их пугали разлукой с детьми. А когда ты находишься в месте заключения, то совершенно не понимаешь, куда могут перевести твоего несовершеннолетнего ребенка.
Сначала они содержались в Андроньевском лагере. Остались ее воспоминания про бывший архиерейский дом, где их поселили вперемешку с мужчинами. Затем она прошла несколько тюрем и лагерей: Новинскую женскую тюрьму, Таганскую тюрьму и Новоспасскую лагерную зону.
А судьба Александры Толстой связана с антибольшевистским политическим движением — с тем, что в литературе называется «делом Тактического центра». Самого этого центра как единой организации не существовало. Это было объединение различных антибольшевистских сил и обществ, в основном конституционных демократов (кадетов). И эти люди собирались на квартире у Толстой. В своих воспоминаниях она пишет, что политикой никогда не интересовалась, а на этой конспиративной квартире просто ухаживала за гостями: подносила им чай и ставила самовар.
Судебный процесс проходил под руководством прокурора Николая Крыленко в здании Политехнического музея. Стоит отметить, что в Политехническом музее в начале 1920-х годов проводилось много открытых судебных процессов — например, там же судили и московское духовенство.
После суда Александра Толстая отправилась в Новоспасский лагерь. В мемуарах она подробно описывает свои приключения и общение с уголовницами, которые там содержались. И уже тогда в советских лагерях зародилась практика ставить выходцев из уголовной среды на мелкие административные должности (старостами бараков, главными на кухне). Политических заключенных к такому управлению не допускали, опасаясь, что они могут начать вести антисоветскую пропаганду среди лагерников.
Что касается других интересных персонажей, то в лагерях и тюрьмах того периода побывало огромное количество самых разных людей. Историк Сергей Мельгунов в своей работе по Красному террору писал, что одно только аристократическое происхождение уже являлось преступлением против советской власти. Через концлагеря и тюрьмы того периода прошел весь цвет аристократии и интеллигенции.
Интересные воспоминания оставил бывший офицер Белой армии Сергей Бессонов, который содержался в северных лагерях. Находясь в заключении, он работал на строительстве железной дороги — то есть уже тогда заключенных привлекали к железнодорожному строительству. Позже он вместе с Созерко Мальсаговым попал на Соловки. Дальше последовал их знаменитый побег и публикация книги «Адские острова» в 1925 году за границей.
Уголовники и уголовницы содержались вперемешку с политическими, и в их взаимоотношениях тоже было много примечательного. Советская власть испытывала колоссальный кадровый голод во всех сферах — от строительства мостов до охраны лагерей. Из-за этого доходило до того, что рядовых солдат Белой армии без звания назначали охранниками Ивановского женского концлагеря. То есть им фактически доверяли охранять самих себя.
Федор Летуновский: Вы упомянули, что женщин пугали разлукой с детьми. А как дети содержались в лагерях?
Илья Удовенко: Для совсем маленьких детей-беспризорников, которых в годы Гражданской войны появилось огромное количество, создавались целые институты. В Москве был открыт институт дефективных детей. Дети в лагерях содержались в более-менее приемлемых условиях, к ним регулярно приезжали врачи.
А дети от 14 лет содержались вместе со взрослыми на общих условиях. То есть заложники вместе со своими детьми содержались в концлагерях. Особенно ужасными были как раз концлагеря Тамбовской губернии, где крестьяне вместе с детьми содержались в полевых лагерях. Это были палатки, огороженные колючей проволокой. В этих палатках они находились месяцами, и, к сожалению, ввиду развития различных болезней и из-за антисанитарии многие умирали.

Вопрос из зала: Насколько простым был доступ к архивным материалам? Остается ли до сих пор засекреченной какая-то часть документов по этому периоду?
Илья Удовенко: Это удивительно, но значительная часть материалов, касающихся северных лагерей, до сих пор засекречена в Центральном архиве ФСБ России, хотя этим документам уже больше 100 лет. Есть некоторые задокументированные свидетельства о массовых расстрелах в северных лагерях: например, зафиксированы расстрелы нескольких партий офицеров. Но это лишь отдельные акции, а по остальным расстрельным операциям источники до сих пор закрыты.
При этом архив Главного управления принудительных работ (ГУПР) полностью открыт. Он хранится в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ). Туда можно свободно прийти, ознакомиться и почитать документы, включая личные карточки заключенных и все остальные сопутствующие материалы.
Вопрос из зала: Вы сказали про самообеспечение. А реальные возможности для самообеспечения все-таки были? Или этот вопрос никого из руководства не интересовал?
Илья Удовенко: Одна из причин сворачивания в декабре 1922 года всей системы Главного управления принудительных работ заключалась в том, что из более чем 200 лагерей лишь очень маленькая часть выходила на уровень самообеспечения. В основном в лагерях устраивались кустарные производства и мастерские: сапожные, столярные, слесарные. Это приносило некоторый доход, но не обеспечивало лагерь полностью.
Поэтому в 1922 году было выпущено постановление НКВД РСФСР о ликвидации всех лагерей, не вышедших на уровень самоокупаемости. К началу 1923 года осталась совсем маленькая часть лагерей: в Москве продолжали функционировать только два лагеря, остался Рязанский лагерь, еще какие-то отдельные лагеря и лагеря ВЧК на Севере. Заключенных потихоньку стали перебрасывать в северные лагеря, и в октябре 1923 года из них был сформирован Соловецкий лагерь.
Вопрос из зала: Вы сказали, что рядовым белым солдатам фактически доверили охрану Ивановского лагеря из-за кадрового голода у большевиков. Но почему люди подчинялись? Ведь их было много, можно было устроить бунт и сбежать.
Илья Удовенко: Побеги были колоссальные. Иногда сбегало до 70% контингента. Особенно часто побеги происходили во время так называемых выездных работ. Александра Толстая как раз описывает случай, когда в лагере был зубной день и женщин повели лечить зубы. Им нужно было пройти пол-Москвы из Ивановского лагеря. Пока шли, заключенные просто рассосались.
Но, как мы знаем из истории ГУЛАГа в 1930–1950-е годы, политического бунта как такового не было. Бежали и совершали преступления в основном уголовные элементы, содержащиеся в лагерях. Александра Львовна, например, не сбежала, хотя могла. Сбежали именно уголовницы. Нужно иметь определенную натуру и характер, чтобы совершать подобные деяния.
Вопрос из зала: А коррупция в лагерях была?
Илья Удовенко: Коррупция была колоссальная. Снятие товарища Соломона Зангвиля и дальнейшие репрессии в отношении него как раз и произошли из-за колоссального воровства. Вплоть до того, что руководство устраивало прямо в лагерях наркопритоны и бордели.
При этом существовал орган социальной защиты заключенных, поскольку действовал Политический Красный Крест во главе с Екатериной Пешковой, женой Максима Горького. Ее архивный фонд тоже сохранился, и это ценнейший источник по изучению данной тематики. От Политического Красного Креста работали делегации, которые имели право заходить в тюрьмы и лагеря, чтобы разговаривать с заключенными. Те зачастую рассказывали, что все отпускаемые средства просто не доходят до лагерей, оседая где-то по пути, а заключенные не получают ни провианта, ни вещей. Более того, Александра Львовна Толстая пишет, что из лагеря можно выйти на свободу за миллион совзнаков. То есть коррупция там процветала.
Вопрос из зала: Вы сказали, что организации нанимали заключенных. Получается, что за эту работу платили? Почему тогда организации предпочитали именно труд заключенных? Не было вольнонаемных работников?
Илья Удовенко: Любая советская организация могла запросить в ГУПРе рабочую силу. За эту работу платили, и эти деньги должны были идти на обеспечение лагеря.
В революционные годы существовал кадровый голод во всем, в том числе и в строительстве. К тому же труд заключенных в моменте кажется дешевле труда вольнонаемного. На короткой дистанции это кажется хорошим выходом.
Так, заключенные занимались развитием инфраструктуры по всей стране: прокладывали дороги, строили аэродромы, валили лес. Но когда дело доходило до технически сложных предприятий, до строительства заводов и крупных производств, все рассыпалось. Потому что там требуются квалифицированные специалисты, а их просто нет.
Вопрос из зала: Вы упомянули три крупных советских ведомства: Наркомат юстиции, ВЧК и НКВД, и все это происходило на фоне полного дефицита ресурсов и нехватки кадров. Как ведомства боролись друг с другом за этот контингент? Может быть, случались какие-то потасовки из серии «увели друг у друга заключенных» или их постоянно перегоняли из лагеря в лагерь?
Илья Удовенко: С 1918 по 1923 год существовала серьезная межведомственная борьба между Наркоматом юстиции, НКВД и ВЧК: каждое ведомство хотело перетянуть одеяло на свою сторону. Наркомат юстиции создавал целую систему исправительных домов, где продвигал свою политику. ВЧК организовывала лагеря на Крайнем Севере, а НКВД заведовал всей остальной лагерной структурой на территории РСФСР. При этом, как только в 1918 году ВЧК въехала на Лубянку, ей передали тюрьмы. В частности, МЧК отдали Бутырку, а за ВЧК осталась Лефортовская тюрьма.
Все эти годы Наркомат юстиции не уставал заявлять на всех правительственных собраниях, что ГУПР функционирует вне закона: непонятно, на каком основании он действует и кому подчиняется, а люди там сидят в обход правовых норм. Наркомат юстиции хотел, чтобы все было по закону: есть человек, есть уголовное дело, статья, приговор и место заключения. Все это тянулось до 1922 года, пока не приняли первый Уголовный кодекс РСФСР. В этом Уголовном кодексе лагеря как место заключения просто отсутствовали. С этого момента они и стали прекращать свою деятельность.
Заказать книгу с бесплатной доставкой по России
Читать также
Живопись, вышивка, история Москвы и творческие экспедиции: шесть самых интересных проектов 2026 года
Предзаказ на книгу «От Куршской косы до вулканов Камчатки. Природные памятники России»
Текст паблик-тока «Женщины в искусстве»
Презентация книги «Советская монументальная мозаика Юга России. 1937–1991» в Центре Гиляровского
Презентация книги «Дома для машин: Бахметьевский и другие гаражи Московского коммунального хозяйства 1920-х годов»
Презентация книги Ольги Хорошиловой «Искусство в бокале»!
Лекция-презентация Александра Змеула «Непрерывная линия архитектуры» в Музее Москвы
Лекция-презентация книги «Советская монументальная мозаика Юга России. 1937–1991» в Товариществе Рябовской мануфактуры.
Презентация книги «Общественное движение в России. 1891–1905 гг.» в НИУ ВШЭ