Нина Луговская, дочь левого эсера, родилась в Москве, прошла репрессии 1937 года и Колыму. После освобождения из лагеря ее талант раскрылся во Владимире, где она жила и работала вместе с мужем, художником-колымчанином Виктором Темплиным. Книга — наиболее полная биография художницы. Издание содержит архивные документы, личные дневники, воспоминания современников и художественные работы Нины Луговской из различных музеев. Презентация прошла 27 октября 2026 года в культурном центре «Покровские ворота».

Участники:

Анастасия Евдокимова — генеральный директор издательства «Кучково поле Музеон»;

Светлана Пухова — редактор-составитель книги;

Наталья Самовер — научный редактор;

Ярослав Леонтьев — доктор исторических наук, автор статей.

Ольга Страда — галеристка, куратор, в 2015–2019 годы занимала пост директора Итальянского института культуры в Москве, дочь итальянского слависта и литературоведа Витторио Страды.

***

Джованна Паравичини: Эта книга изначально вышла по-итальянски и представляла собой дневник юной, пятнадцатилетней девушки. Здесь отражены три жизни. Почему три? Потому что в 18 лет Нина Луговская была арестована, провела много лет на Колыме, а дальше началась ее третья жизнь — уже как художницы. Обо всем этом и вышла огромная, очень интересная и полная книга. Там собраны и фотографии из семейного архива, и картины Луговской, и ее дневник, и письма, и даже судебное дело. Это драгоценное издание, которое воссоздает не только ее личную судьбу, — перед нами настоящая фреска целой эпохи. Передаю слово Светлане.

Светлана Пухова: Дорогие друзья, мы благодарим культурный центр «Покровские ворота» за приглашение. Это уже не первая наша встреча в рамках издательской программы Музея истории ГУЛАГа. Сам музей, к сожалению, сейчас закрыт, но книги чудесным образом продолжают выходить. Это издание — результат нашей трехлетней работы, о которой мы расскажем чуть позже. А сейчас я бы хотела предоставить слово Ольге Страде.

Ольга Страда: Спасибо большое. Для меня большая радость и честь, что вы пригласили меня участвовать в презентации вашего огромного труда. Это действительно колоссальная работа. Я смогла ознакомиться с книгой в PDF-версии. Конечно, еще до этого я читала дневник Нины Луговской, поэтому немного была в материале. Тем более что пять лет назад издательство Marsilio выпустило книгу, посвященную моему отцу. Его не стало в 2018 году, и в 2021-м я вместе с группой ученых решила опубликовать этот сборник в память о нем. В него вошла и очень большая статья Ярослава Леонтьева о семье Луговских. Что касается вашей работы: видно, что составители провели глубокие архивные поиски, нашли все, что только было возможно, о самой Нине и о ее семье. В итоге получилась очень богатая картина ее жизни.

Если говорить об итальянском издании дневников Нины, то оно вышло в 2003 году в издательстве Frassinelli. Ярослав Викторович, если не ошибаюсь, упоминал, что первым, кто сопоставил Нину Луговскую и Анну Франк, был как раз мой отец. Еще до того, как книга вышла на итальянском языке, он в одной из статей сразу провел параллель между этими двумя юными девушками. Конечно, жизнь Анны Франк закончилась трагически, а у Нины Луговской путь сложился иначе — ей все-таки удалось выжить. И через свою третью жизнь она смогла выйти в совершенно другое пространство — пространство искусства. Ее картины и работы действительно обладают особым, глубоким наполнением и уникальным авторским видением.

Когда читаешь и дневники, и эту книгу, возникает стойкое ощущение «вечного возвращения», о котором писал Ницше. Как раз в последние месяцы мне приходится много думать об этом, так как я готовлю доклад о Лиле Брик, Маяковском. Я довольно много читала об этих разных, но, безусловно, крупных личностях в истории российской культуры. И то, что бросается в глаза: дневники могут быть совершенно разными. Например, читая воспоминания Лили Брик, понимаешь, что она что-то скрывала или старалась переписать свою жизнь, следуя определенной концепции. И можно понять, почему она так делала.

Что касается Нины Луговской, она родилась в 1918 году, то есть росла уже в Советском Союзе. Она писала свои страницы очень искренне. Впечатляет, что, несмотря на столь юный возраст и на то, что она находилась внутри этого социума и атмосферы тех времен, она задавала себе очень глубокие вопросы. Например, крайне интересна ее запись от 19 мая 1935 года, когда произошла страшная авиакатастрофа самолета АНТ-20 «Максим Горький». Нина пишет: «Я на самом деле ничего не знаю о том, что случилось, потому что нельзя верить тому, что пишут в наших газетах». Когда я прочитала этот фрагмент про авиакатастрофу, у меня возникла ассоциация с фильмом Александра Сокурова — «Записная книжка режиссера». Это очень длинная картина, и там постоянно возникают эти образы авиакатастроф.

Еще хочу отметить очень красивый фотоматериал в вашей книге. Я видела там черно-белые снимки, которые, как я поняла, были сделаны самой Ниной Луговской и ее мужем, Виктором Темплиным. В этих кадрах чувствуется настоящая тарковская эстетика: природа, Нина, сфотографированная со спины... Получилось очень атмосферно. Мы с Ярославом еще в 2014–2015 годах рассуждали о том, чтобы организовать выставку работ Нины Луговской в Италии. Сейчас все стало гораздо сложнее, но мы обязательно вернемся к этой теме, когда обстановка изменится. У меня в Венеции есть небольшая галерея, где я организую выставки, и я готова принять несколько ее картин.

Ярослав Леонтьев: Ольга, спасибо за подтверждение этой идеи. Пусть это остается нашей надеждой и мечтой, которая обязательно воплотится в жизнь. Конечно, выставку нужно провести, рано или поздно.

Светлана Пухова: Действительно, книга «Три жизни Нины Луговской» устроена довольно сложно. В ней собрано большое количество авторов, документов и материалов. Дело в том, что по своему дневнику Нина Луговская известна скорее как школьница, противостоящая системе (ее называют «русской Анной Франк»), а в каких-то более узких кругах ее знали как художника Владимирской пейзажной школы. Мы поставили перед собой глобальную цель: нам хотелось, чтобы читатели — да и мы сами — увидели Нину как состоявшегося, взрослого человека, прожившего достойную и красивую жизнь. Поэтому деление на «три жизни» довольно условное, но оно четко соответствует ключевым периодам. Это московский период ее юности, затем колымская лагерная жизнь и ссылка, и, наконец, владимирский период — жизнь в прекрасном древнем русском городе за «сто первым километром».

Мы стремились к тому, чтобы каждый из этих этапов был насыщен документами, а не опирался только на устные свидетельства. Ранее уже публиковалась ее довольно полная биография. Однако те материалы, которые нам удалось получить теперь благодаря работе Центра документации Музея истории ГУЛАГа, — это редчайшие исторические свидетельства. Документы о лагерных буднях, о работе в Магаданском театре, о жизни в ссылке, о ее работе в театре во Владимире и, конечно, о становлении ее как самостоятельной художницы. Каждая такая бумажка доставалась нам с большим трудом. По сути, это уцелевшие осколки советской системы — порой странные официальные бланки, но за каждым клочком бумаги стоит конкретный этап судьбы, неоспоримый факт и документ человеческой жизни.

И нам, конечно, очень хотелось визуально пройти по всем местам, где жила и бывала Нина Сергеевна. Увидеть ее московский дом, ее школу, остатки лагеря в Магадане, Магаданский театр, сам Владимир... И все это чудесным образом сбылось. В книгу вошел фотопроект, запечатлевший живописные окрестности Владимира, которые Нина так нежно лелеяла и куда они отправлялись на этюды вместе с мужем, Виктором Темплиным. Это удивительно прекрасная история любви двух репрессированных художников.

Проект состоялся: у нас получилась чудесная книга. Но эта история не сложилась бы в единое целое без поддержки. Хотя сам музей сейчас закрыт, нам удалось издать ее благодаря прекрасной команде. Я бы хотела искренне поблагодарить издательство «Кучково поле Музеон» и передать слово его генеральному директору — Анастасии Евдокимовой.

Анастасия Евдокимова: Спасибо большое, Светлана, за такие теплые слова. Действительно, мы познакомились со Светланой и ее коллегами уже тогда, когда весь материал для книги был собран и началась верстка. Но даже на этом финальном этапе мы успели глубоко погрузиться в процесс. Основная наша миссия заключалась в том, чтобы эта книга увидела свет. Я очень горжусь — и профессионально, и лично, — что она издана именно в нашем издательстве и что мы имеем к этому отношение. Сейчас, конечно, издается очень много всего, но среди этого огромного массива не так много книг, которые представляют настоящую ценность — и своим содержанием, и подходом к работе, и качеством текстов. Наша книга — это не просто набор букв и иллюстраций, а действительно очень цельная, важная и глубокая история.

Мне очень понравилось, как Джованна точно заметила: это настоящая фреска целой эпохи. Через судьбу одного человека мы видим историю всей страны. Мне кажется, это важно, чтобы подобные проекты жили. И я очень рада, что мы вместе продолжаем готовить новые издания в рамках издательской программы Музея истории ГУЛАГа. Светлана уже упомянула, что для нас это третья презентация, и у меня возникает своеобразный накопительный эффект: с каждым разом я все острее ощущаю, насколько это грандиозный и важный труд. Я, конечно, хотела бы искренне поблагодарить Наталью, Ярослава, Светлану и всех остальных коллег, которые работали над этой книгой. Спасибо вам огромное.

Для меня лично эта книга важна еще и тем, что, помимо демонстрации всей тяжести и трагизма человеческой судьбы, она доказывает: среди любого мрака и темноты в конце концов все равно рождается свет. Этот свет находится внутри самих людей, и именно он позволяет преодолевать невероятно тяжелые внешние обстоятельства. Хочется пожелать всем нам, чтобы та частица света, которая жила внутри Нины Луговской, теплилась и в нас, помогая преодолевать непростые времена.

Светлана Пухова: Конечно, Нина не стала бы состоявшимся художником и таким достойным человеком, если бы не ее семья и ее отец. Об этой истории никто не расскажет лучше Ярослава Леонтьева — доктора исторических наук, профессора МГУ, человека, который стоял у истоков изучения судьбы Нины.

Ярослав Леонтьев: Давайте я расскажу поэтапно, как все происходило, а затем — о семье, в которой она сформировалась.

Во-первых, символично вспомнить даты. Сегодня 27 октября, мы находимся накануне тех дней, когда читают списки репрессированных и в Москве, и в Петербурге, и во многих других городах. Поэтому мне важно подчеркнуть, что наша сегодняшняя презентация, хоть и третья по счету, неслучайно совпала с последней октябрьской неделей. Признаться, во время «Молитвы памяти» у Музея истории ГУЛАГа я и сам прежде не раз произносил имена отца Нины — Сергея Рыбина, ее мамы и самой Нины. Я действительно давно, что называется, сросся с этой семьей.

А началось все на заре этого века, когда в Государственном архиве Российской Федерации моя коллега сделала важнейшую наводку. Как волонтер, будучи уже на пенсии, она осуществляла благородную миссию: работала со следственными делами, изучала материалы Фонда Екатерины Пешковой «Политический Красный Крест» (организации помощи политическим заключенным). Она позвала меня посмотреть эти документы, когда я был еще кандидатом наук, а не доктором, но уже специализировался на этой тематике. К тому моменту я параллельно работал с другим известным делом 1935 года.

Поясню исторический контекст. После августовских событий 1991 года появился указ президента Бориса Ельцина о передаче бывших партийных архивов и ведомственных архивов КГБ на государственное хранение. Бывшие партийные архивы КПСС действительно начали жить новой жизнью, их полностью переформатировали. В Москве на их базе возник Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), и абсолютно то же самое произошло во всех регионах страны — эти фонды либо вывели в областные архивы, либо оставили самостоятельными, но уже сугубо гражданскими государственными архивами.

А вот с архивами КГБ все обстояло далеко не так просто. Лишь в некоторых регионах произошла реальная передача материалов. Например, Московское управление КГБ действительно передало свои архивные следственные дела на государственное хранение. Правда, поработать с ними исследователи смогли далеко не сразу: документы требовалось в буквальном смысле разложить по полочкам и провести их полноценную каталогизацию. Так они попали на Большую Пироговскую улицу — в Государственный архив Российской Федерации, который как раз в то время был переименован (до этого он назывался Центральным государственным архивом Октябрьской революции — ЦГАОР СССР).

Но такая передача случилась далеко не везде. В ряде регионов этот процесс под предлогом нехватки архивных площадей был приостановлен и заморожен. Документы так и остались на своих местах в ведомствах, а в нулевые годы передачу дел и вовсе прекратили. Из-за этого сложилась странная ситуация. Например, Центральный архив ФСБ России в Москве, где хранятся материалы центрального аппарата ВЧК–ОГПУ–НКВД–КГБ, так и не был передан. Это по-прежнему ведомственный архив со своими строгими правилами и собственным читальным залом на Кузнецком Мосту. Историкам там работать можно, но исключительно по регламентам ведомства. В то же время в читальном зале ГАРФ на Большой Пироговской действуют общие правила гражданского архивного законодательства, и материалы там более доступны.

Именно из Московского управления КГБ в ГАРФ попал огромный массив документов, из которого сформировался знаменитый Фонд 10035 (архивно-следственные дела УКГБ по Москве и Московской области). Исследователи активно работают с этими материалами. И поскольку я, как уже говорил, специализировался на этой теме, то с огромным интересом приступил к изучению и восстановлению истории семьи Нины Луговской. Я тут же понял, что это уникальный источник. То, что этот документ сохранился, само по себе чудо. Подобные доказательства должны были уничтожаться в соответствии с существовавшими инструкциями. Конечно, из правил всегда бывают исключения. Мне и впоследствии встречались подобные документы. Относительно недавно, например, я нашел один интересный дневник более раннего периода — 1919 года. Но все-таки это большая редкость. Открытие этого документа укладывается в понятие «архивной революции». Неслучайно на президиуме Историко-филологического отделения Академии наук тогдашний глава Росархива Владимир Петрович Козлов назвал находку дневника Луговской одной из наиболее сенсационных.

Мы сразу решили, что надо его издавать, достаточно быстро подготовили публикацию. То издание было очень сырое. С научной точки зрения его нужно было делать по-другому. И все же это было сделано. Изданием занималась Ирина Ивановна Осипова в небольшом издательстве «Формика-С» в 2003 году. Тогда появилось первое издание дневника и небольшие выдержки из следственных дел — из переписки с отцом всех трех сестер Луговских. Причем не сами письма, а выписки из них, которые делали следователи.

Книга вполне могла бы остаться совершенно незамеченной, ведь в те годы литература выходила в огромных количествах, а издательства росли как грибы после дождя. Но в результате наших переговоров и презентации проектом заинтересовался Витторио Страда — известный славист, журналист, историк литературы и колумнист главной литературной газеты Corriere della Sera. В тот момент он был советником по культуре атташе посольства Италии в России. Я передал ему уже вышедшее издание, и он опубликовал большую, развернутую рецензию на целую полосу с фотографиями в Corriere della Sera.

Благодаря этому книга сразу приобрела сначала общеитальянскую известность. Когда ее позже привезли на книжную ярмарку во Франкфурт, о ней уже знали и другие иностранные издатели. К тому моменту шли переговоры с итальянцами о переводе, а следом пошли переводы и на многие другие языки. В это же время мы узнали, что в городе Покрове во Владимирской области, в Покровском краеведческом музее, готовится выставка картин Нины Луговской и ее супруга Виктора Темплина. Мы отправились туда и встретили замечательных людей. Один из них — Анатолий Иванович Кувин, который ухаживал за могилами Нины и Виктора. Он повел нас на местное кладбище, чтобы показать эти захоронения.

А после знакомства с творчеством Нины Сергеевны, возникла идея провести ее выставку в Москве. Причем именно под этим названием — «Три жизни Нины Луговской». Выставка открылась в декабре 2008 года в выставочном зале Государственного литературного музея, в доме Остроумова в Трубниковском переулке. Ее открытие приурочили к 90-летию со дня рождения Нины Сергеевны. Экспозиция включала не только картины, но и копии страничек дневника, материалы следственных дел и множество других документов. Часть из них нам передал Александр Александрович Ковзун — человек, который тоже участвовал в подготовке этой и предыдущих книг. По сути дела, он спас владимирский архив Нины Сергеевны и стал очень важной фигурой для всего нашего проекта. Там были представлены документы разного рода, рисунки Нины Сергеевны и так далее. Но самым главным, конечно, стали картины, которые привезли из Коврова.

Во время ее проведения мы узнали много новых интересных подробностей. С нами связались родственники, в частности, из Саранска приезжал племянник Нины Сергеевны. А от Сигурда Оттовича Шмидта, который участвовал в открытии, мы узнали, что он был хорошим другом одноклассницы Нины — той самой из их девичьей дружеской компании, которая постоянно упоминается в дневниках под именем Муся. Прямо во время выставки, на одном из вечеров, в зале завязался разговор с Николаем — сыном другой подруги, Иры Шаровой. И выяснилось, что Муся сейчас живет в Иерусалиме, что она вышла замуж за крупнейшего историка-византиниста Александра Каждана и носит фамилию Каждан. На тот момент она была еще жива. Нам удалось с ней списаться, послать и передать ей книгу. Естественно, до этого она ничего не знала о существовании дневника, так что для нее это тоже стало полной неожиданностью. Потом мы повторили экспозицию еще несколько раз. Две выставки состоялись во Владимире — в Палатах, главном здании Владимиро-Суздальского музея-заповедника. То есть нам действительно удалось сделать эту историю достоянием общественности и поместить нашу героиню в фокус общественного внимания.

Дневники неоднократно переиздавались в разных странах. Были переводы на китайский язык, в Латинской Америке, в Соединенных Штатах — книга действительно приобрела мировое значение. Хотя за рубежом ее художественные работы пока знают не так хорошо, как у нас. Одна из последних крупных художественных выставок проходила здесь неподалеку, на улице Чехова, и к ней был подготовлен общий каталог. Позже появился и первый полноценный каталог, где было представлено много картин из частных собраний — в основном российских коллекционеров, хотя часть работ находится и в европейских коллекциях. Будет ли когда-нибудь составлен максимально полный каталог — сказать сложно, но эту работу обязательно нужно продолжать.

И в заключение — несколько слов о семье. Они действительно были профессионалами своего дела. Но правильно ли называть их профессиональными революционерами? Профессиональные революционеры обычно жили на нелегальном положении, под разными именами и кличками. Пожалуй, Сергея Федоровича Рыбина к таковым в строгом смысле слова отнести нельзя. Да, конечно, он был членом партии эсеров еще с 1905 года. Выходец из крестьянской семьи Тульской губернии (его родным было древнее село Дедилово), он начинал в Крестьянском союзе — организации крестьян-революционеров. Еще в 1905 году случились его первые привлечения к ответственности. Но он никогда не уходил в глубокое подполье и не переходил на нелегальное положение. Позже он поступил в Московский коммерческий институт. Причем у него не было гимназического образования, он сдавал гимназические экзамены экстерном. В институте (будущем Плехановском) он учился очень достойно у выдающихся профессоров, среди которых был и знаменитый отец Сергий Булгаков — тогда, впрочем, известный как экономист и бывший марксист. Он получил качественное профессиональное образование экономиста и учился у крупнейших ученых своего времени.

Что касается мамы, то она происходила из средней купеческой семьи Орловской губернии, из города Ливны. Там она окончила гимназию, а после завершения дополнительного, педагогического класса приехала работать народной учительницей как раз в то село, где жил Рыбин. И вот эта фамилия, под которой позже прославится Нина Сергеевна — Луговская, — как мне кажется, была их общей придумкой. Это не совсем нелегальная фамилия, хотя иногда она и использовалась в качестве партийного псевдонима. Все-таки в первую очередь это, скорее всего, романтическое воспоминание о знакомстве и начале взаимоотношений родителей. Дело в том, что большое село Дедилово делилось на слободы. Одна из них как раз называлась Луговая, или, как вариант названия, Луговская слобода. Вот они и придумали потом эту фамилию. Но с другой стороны, как рассуждали в свое время, возможно, это было сделано для того, чтобы обезопасить детей. Когда отца начали арестовывать и пошли репрессии, это могло их защитить. Все-таки они жили не под фамилией Рыбин, которая числилась во всех учетных списках чекистов. Благодаря этому девочки росли и учились под другой фамилией. Такая версия тоже имеет право на существование.

Дальше — Первая мировая война. Рыбин оканчивает краткосрочные курсы, получая чин прапорщика военного времени. Однако на передовую его не отправляют. Он служит во Владимирской губернии, в Запасном полку, который дислоцировался в городе Вязники. И тут наступает революция. К тому моменту, в 1915 году, в семье Рыбина и Любови Васильевны Самойловой (Самойлова — это девичья фамилия мамы) уже родилась двойня — сестры Женя и Оля. А дальше наступает Февральская революция. И здесь Сергей Федорович делает большую политическую карьеру. Сначала на региональном уровне: возглавляет комитет во Вязниках, потом действует во Владимире. От Владимирской губернии его избирают на Всероссийский съезд крестьянских депутатов в Петрограде. Он становится членом важнейших выборных органов Всероссийского Совета крестьянских депутатов и Всероссийского центрального исполнительного комитета. В общем, делает действительно большую партийную карьеру и остается в Петрограде. В этот момент создается партия левых эсеров, и его влияние растет еще сильнее: он становится членом коллегии Наркомата земледелия, когда его возглавляли левые эсеры, а также входит в редколлегию газеты «Голос трудового крестьянства». В этом издании часто публиковались крестьянские поэты. Там Рыбин и познакомился с Есениным, который там часто публиковался.

Позже правительство переезжает в Москву, и Рыбина как экономиста вводят в состав Высшего совета народного хозяйства. Но вскоре для укрепления сил на местах его направляют в регион, и он на какое-то время уезжает в Тулу, где становится заместителем председателя горисполкома. И тут случаются события 6 июля 1918 года — столкновение большевиков с левыми эсерами. Сергей Федорович был одним из разработчиков экономической программы партии левых эсеров. В момент восстания он находился в Большом театре как член мандатной комиссии съезда Советов. В этом качестве его и арестовывают, после чего вместе с другими делегатами отправляют в Кремль. Но то первое заключение было недолгим — буквально недели две.

Нина родилась 25 декабря 1918 года. В это время Рыбин продолжает активно вести партийную деятельность: ездит по регионам, выступает на главных партийных форумах левых эсеров в Москве. Но в феврале 1919 года происходят массовые аресты. Рыбин попадает в Бутырку. Таким образом, Нине не исполнилось и двух месяцев, когда отца впервые забрали. Потом его будут арестовывать еще многократно, и все это подробно отражено в дневниках. Но самое интересное — это среда, в которой выросли дети. Речь об артели «Муравейник», которую Рыбин создал вместе с товарищами. Когда их окончательно выдавили из политики, и они больше не могли избираться в Советы или другие органы советской власти, у них еще оставалась возможность участвовать в экономических проектах. НЭП был в самом разгаре. В 1923 году они сначала организовали активное товарищество «Вольность труда», а через некоторое время создали самоуправляющуюся артель «Муравейник». Это была крупная сетевая артель хлебопеков, которая развернула деятельность по всей Москве — их отделения, магазины и пекарни фактически были в каждом районе. Они занимались выпечкой хлебобулочных изделий и делали это очень успешно. Рыбин здесь проявил себя как высококлассный профессиональный экономист, что отмечали даже серьезные ученые.

У «Муравейника» был заложен уникальный принцип самоуправления. Во-первых, во главу угла ставилась выборность абсолютно всех звеньев: от правления до низовых должностей. Существовала постоянная ротация, сменяемость кадров и регулярные перевыборы. Во-вторых, они жестко настаивали на равенстве в оплате труда. Это был, по сути, настоящий малый оазис коммунизма. Все участники были обязаны заниматься трудом в равной степени: нельзя было просто заседать в правлении или бухгалтерии — члены артели должны были сами стоять у печей, выпекать хлеб и заниматься реализацией своей продукции. То есть каждый должен был пройти через все виды работ. Конечно, в «Муравейнике» было самое настоящее, отдельное братство. Помимо производства, там велась колоссальная массовая работа. Они постоянно ставили спектакли, устраивали экскурсии по музеям, организовывали выезды в Ботанический сад и так далее. Дети росли и видели все это собственными глазами. Но отца периодически арестовывали, и дочки, конечно, все это глубоко рефлексировали.

Светлана Пухова: К вопросам к Ярославу Викторовичу мы еще вернемся в конце. А сейчас хочу передать слово Наталье Самовер, которая детально занималась следующими тремя периодами жизни нашей героини. Это было увлекательное исследование, которое привело нас к выводу: необходимо издать этот труд целиком, со всем массивом комментариев.

Наталья Самовер: Книга получилась многослойной. Как вы уже поняли, она разделена на «три жизни» Нины Луговской. А ее четвертая, посмертная жизнь — это само издание этой книги, наша исследовательская работа, сегодняшняя презентация и дальнейшие планы. Светлана только что упомянула, что мы размышляем над тем, чтобы выпустить дневник полностью. Издание устроено следующим образом. Первую статью написал Ярослав Викторович — она как раз о той семейной атмосфере, в которой формировалась юная личность. Дальше идет большая биография, разделенная на три части. Каждый фрагмент сопровождается документальным приложением.

К разделу о первой жизни приложены выдержки из того самого дневника. Они не повторяют то, что публиковалось ранее: отчасти потому, что мы заново выверили текст по рукописи, отчасти — потому что подобрали другие фрагменты. Кроме того, мы последовали прекрасной практике, которой всегда придерживается издательская программа Музея истории ГУЛАГа — опубликовали следственное дело целиком. В этой книге представлены все протоколы допросов Нины Луговской. По ним можно проследить драматический поединок между ней и следователем. Он пытается добиться от нее показаний на самых близких людей, а она их не дает. Видимо, за рамками протокола осталось то, как следователь сумел убедить восемнадцатилетнюю девушку в том, что она сама обречена и ее точно расстреляют. И тогда она перестает щадить себя, но там, где можно не оговаривать других, она стоит до конца. Восемнадцатилетняя школьница смогла выдержать такой поединок, потому что была воспитана на революционной героике — как и все дети революционеров. Конечно, ей никогда не приходило в голову, что она сама окажется в такой страшной ситуации, но морально она была к этому готова.

После этого ее отца расстреляли, а для Нины началась вторая жизнь. До выхода нашей книги этот период оставался абсолютным черным пятном в ее биографии. Было известно лишь, что Нина вела дневник, который изъяли, подшили к делу, и так он стал известен. Также знали, что уже взрослая Нина Сергеевна Луговская «вынырнула» из небытия во Владимире в качестве художника, прожила там много лет, оставив после себя картины и поздние дневники. А вот что происходило между этими вехами, оставалось неясным. Благодаря тому, что Центр документации Музея истории ГУЛАГа разыскал много новых документов, теперь мы знаем всю хронологию. Нина вместе с матерью и двумя сестрами была осуждена на пять лет лагерей и отправлена на Колыму. К великому счастью — а это огромная редкость для тех лет — мать и дочерей не разлучили. Они все пять лет продержались вместе и, видимо, только поэтому выжили, поддерживая друг друга.

Они освободились, но их освобождение пришлось на годы войны, поэтому покинуть Колыму сразу они не могли. Нина какое-то время оставалась там и работала уже в качестве вольнонаемной в Магаданском театре. А театр там во время войны был совершенно прекрасный, высокопрофессиональный. В те годы на Колыму с официальным визитом приезжал вице-президент Соединенных Штатов Генри Уоллес. Он хотел лично убедиться, что Советский Союз действительно располагает запасами золота, чтобы расплачиваться по ленд-лизу. Его принимали на Колыме, возили по приискам, показывали объемы добычи. А в один из вечеров для него устроили концерт в Магаданском театре. Позже в своих воспоминаниях он написал, что никогда в жизни не видел такого удивительного скопления талантливых людей, как в Магадане. Причины этого феномена ему, конечно, никто объяснять не стал, и, судя по мемуарам, он так сам и не догадался, как они там все очутились. На счастье Нины Сергеевны, она попала в это удивительное творческое окружение. Ведь ее арестовали в восемнадцать лет, и по ее раннему дневнику хорошо видно, как она колебалась и не могла решить: кем же ей все-таки быть в будущем. С самого раннего детства пыталась что-то писать — и стихи, и художественную прозу. Но одновременно с этим — и это удивительно — в семье крестьянина и дочери купца дочерей воспитывали как барышень. Их обучали тому, что в XIX веке называлось «приятными талантами»: живописи, музыке, игре на рояле, вокалу. Ну, а такая «мелкая ерунда», как участие в домашних спектаклях, верховая езда — это даже не в счет.

В результате три старшие сестры обучались в Текстильном институте на художественном факультете и готовились стать профессиональными художницами. Но на последних месяцах обучения обе они были арестованы, так и не успев получить диплом. Нина тогда еще не успела никуда поступить, но вслед за старшими сестрами уже тоже рисовала и думала: «А может, стать не писателем, а художником?». Но арест прервал ее раздумья о том, кем ей быть. И вот она попадает в театр на Колыме, где выбора уже нет. Там она становится художником и оказывается в кругу главного художника Магаданского театра Василия Шухаева. Это замечательный мастер Серебряного века. Вы наверняка помните двойной портрет Василия Шухаева и его друга Яковлева в образах Арлекина и Пьеро — знаменитый двойной портрет.

Этот Шухаев, человек абсолютно поразительной судьбы, много лет проживший в Париже и потом вернувшийся в Советскую Россию, был профессором Академии художеств. Он оформлял Петроград к первой годовщине Октябрьской революции. А потом его обвинили в том, что он белый эмигрант, и отправили в лагеря. Когда Нина попала в этот театр в качестве вольнонаемной, Шухаев еще не был вольным, но уже выполнял обязанности главного художника. Там же она встретила тоже недавно освободившегося молодого человека, который работал в театре художником-декоратором. Это был Виктор. Важная тема этой книги — отношения двух супругов. Для Нины это была невероятная удача, да и для Виктора тоже. В подростковом возрасте Нина страшно страдала от того, что считала себя безобразной. Она родилась с косоглазием. Это видно на ее ранних фотографиях. Я бы не сказала, что это какое-то страшное, уродливое косоглазие, но для девочки это было морально очень тяжело. Ей делали операции, но после них косоглазие почему-то в один миг не исчезало. Ей было очень трудно, она думала, что мальчики никогда не обратят на нее внимания.

И вдруг в Викторе она находит абсолютное второе я. Это была встреча двух людей, созданных друг для друга. Такие банальные слова часто произносятся, но редко оправдываются. Потом люди, знавшие их много лет спустя, всегда называли их «неразлучниками». Они всюду ходили вместе, и невозможно было себе представить их по отдельности — только Нина и Виктор. Их рука как художников стала схожей до степени смешения: не всегда можно отличить, кем написан этюд — Ниной или Виктором. Это была одна человеческая личность, просто половина ее находилась в женском теле, а половина — в мужском. И как только им позволили покинуть Колыму, они, конечно, уехали — как делали все, кому предоставлялась такая возможность. Но у них была политическая судимость, которая запрещала проживание в крупных, приграничных и портовых городах, а также в транспортных узлах. Фактически это обрекало их на бытие в самой глухой провинции. И они оба, профессиональные театральные художники, получившие выучку Шухаева, скитались по маленьким, очень мелким театрам до тех пор, пока не умер Сталин. Тогда произошло ослабление политического режима, и они решились нарушить запрет — приехали жить во Владимир. Хотя во Владимире жить им все еще было нельзя, ведь это был областной центр.

Их должны были оттуда выслать. Но в этот момент политический режим после смерти Сталина как-то растерялся и не очень понимал, как ему дальше следует быть. Очень скоро Виктор получил реабилитацию, а вот Нина Сергеевна получила реабилитацию очень-очень поздно. Дело в том, что во время следствия следователь вынудил ее признать, что она планировала покушение на Сталина. Она признала свою «вину». Довольно легко реабилитировали тех людей, которые вину не признавали, а она — признала. Поэтому, когда она многократно подавала заявления о пересмотре ее дела, ей всякий раз отвечали отказом. Когда вы будете читать книгу, вы увидите, какого рода это была «вина». Ей поставили в вину то, что она в дневнике эмоционально писала, как «убила бы этого Сталина» за то, что он сделал с ее семьей, с ее отцом, с русским народом. И вот это было интерпретировано как подготовка покушения. Она получила реабилитацию очень поздно — в 1963 году. К этому моменту ее муж был уже главным художником Владимирского областного театра, и она работала там же.

Вскоре они уходят из театра и переходят на обычную оформительскую работу, чтобы освободить себе руки. Ведь среди прочих сходств между нею и мужем было еще и то, что они оба были абсолютно, равно влюблены в природу. И он, и она были пейзажистами. И остаток их жизни — это жизнь художников-пейзажистов. Им чрезвычайно повезло, что они попали именно во Владимир, потому что там в этот момент как раз формируется уникальное художественное явление, которое называется Владимирской школой пейзажной живописи. Это совершенно феноменальное явление провинциальной художественной жизни Советского Союза. Группа художников, которые в 1960–1970-х годах сформировали абсолютно узнаваемый, неповторимый стиль. Все они пейзажисты. Их искусство — сплав достижений французских импрессионистов и постимпрессионистов (которых советские художники впервые увидели после войны на выставках в Москве) и одновременно с этим — влияние традиций местной русской иконописи и миниатюрной живописи Мстеры, Палеха и Холуя.

И вот из этого рождается искусство Владимирской школы, и оно очень пришлось по душе Нине Сергеевне. Она была очень хрупким человеком, тяжело раненным тем, что ей пришлось пережить. Если бы она оказалась в другом месте, не с этими художниками, скорее всего, она не смогла бы раскрыться, а в этой среде ей это удалось. Сейчас во Владимире, в музейном центре «Палаты», есть постоянная экспозиция Владимирской школы. В этой экспозиции обязательно висит какая-нибудь картина Нины Сергеевны Луговской. Они периодически меняют эти полотна. Ее картины буквально светятся, их видно за два зала. Когда вы смотрите сквозь анфиладу, вы идете прямо на этот свет. Это как раз тот самый свет, который во тьме светит, и тьма не объяла его.

Мы в своей книге помещаем ее картины, графику и огромное количество семейных фотографий разных лет. Мы видим на них саму Нину, Виктора, ее сестер, родственников, друзей. Публикуем и документы из архива Союза художников, по которым видно, как Нина Сергеевна только в шестидесятилетнем возрасте вступает в Союз. Перед этим проходит ее первая и, к сожалению, единственная персональная выставка. Она могла бы развить этот успех, но была так тяжело травмирована прошлым, что остаток жизни старалась просто не привлекать к себе лишнего внимания. Конечно, художнику не стоит так делать — его забывают, если он сам не прилагает усилий, чтобы остаться в памяти. При жизни она постаралась сделать так, чтобы на нее не обращали лишнего внимания. И когда она умерла (а ушла она первой, муж Виктор умер вслед за ней всего через четыре месяца), оказалось, что во Владимире они были совсем одни. У них не было детей, а родственники Нины Сергеевны жили очень далеко.

Квартира была разорена. Когда в эту опустевшую квартиру, хозяева которой умерли, пришел Александр Ковзун, руководитель отдела редкой книги Владимирской областной библиотеки, он рассказывал, что ходил буквально по колено в каких-то бумажках, которые валялись на полу. Он сгреб эти бумаги в мешки и унес. Оказалось, что это архив Нины Сергеевны Луговской, начиная с момента ее освобождения. Там были ее поздние дневники, огромное количество творческих материалов. И целых 18 лет Александр Ковзун расшифровывал эти дневники. Никакого гранта, никакого служебного задания у него на эту тему не было. Просто он понял, что держит в руках то, что он обязан сделать. Вот так на ученого однажды падает работа, которую он должен выполнить — он берет ее и делает столько, сколько нужно. Александр Ковзун занимался этим 18 лет, а потом за свой счет издал сборник с поздними дневниками Нины Сергеевны. Выдержки из них тоже есть в нашей книге.

Кроме того, здесь есть статья Надежды Севастьяновой. Это владимирский искусствовед и главный специалист по творчеству Нины Луговской. А еще в книге собрано большое количество воспоминаний людей, которые знали ее лично. Я историк, и по своей основной специализации занимаюсь первой половиной XIX века. Для меня всегда удивительно видеть живого человека, который знает твоего героя: его ведь можно о чем-нибудь спросить, и он тебе ответит! А здесь таких людей собрано много. Над книгой работа велась в течение нескольких лет — по-моему, четыре года. За это время некоторые из наших собеседников, к сожалению, умерли. Но, к счастью, не все.

А еще в этой книге есть одна потрясающая, на мой взгляд, вещь, о которой Светлана уже говорила. Это фотопроект Елены Чернышовой — фотохудожника, которая посмотрела на места, связанные с жизнью Нины Луговской, глазами современного автора. Она провела фотосъемку в Москве, в том районе, где Нина жила. Семья Луговских в свое время смогла купить квартиру в конструктивистском комплексе на Усачевке — благодаря тому, что отец работал в артели «Муравейник» и хорошо там зарабатывал. Также Елена отсняла школу, где Нина училась, ведь ее школьным годам и ранним дневникам в книге посвящено очень много места. Елена сама поехала на Колыму. И мало того что на Колыму — она добралась туда, где находился знаменитый женский лагерь Эльген, где Нина провела 5 лет. Это долина реки Таскан. Там сейчас не живут люди, остались только какие-то дачки, куда местные жители иногда приезжают на лето. Елена смогла добраться и туда, и эти фотографии теперь в нашей книге. Потом она поехала в Магадан — тот самый Магаданский театр, где очень многое совершенно изменилось с тех пор, как Нина там работала. И уже затем Владимир: театр, где она трудилась, места, где жила, ее мастерская и совершенно прекрасная лирическая природа Судогодского района Владимирской области, куда они с мужем постоянно ездили на этюды.

Когда мы работали над этой книгой, мы старались собрать эту человеческую личность буквально по мельчайшим кусочкам, рассеянным от Москвы до Магадана. Это похоже, наверное, на то, что чувствует хирург, который проводит операцию на открытом сердце. Ты держишь в руках этот холодный, серый кусок мяса. Работаешь, работаешь, работаешь... Порозовело! Работаешь дальше. И вдруг: тук-тук-тук-тук! У тебя в руке — живое сердце. Для этого нужно очень много трудиться. И очень многие люди работали над этой книгой с полной самоотдачей. Мы все, работая над ней, научились чему-то у Нины. Я всегда говорю, что научилась у нее не отчаиваться. Что бы ни происходило, кусочек голубого неба ты всегда можешь увидеть. Она сама никогда не отчаивалась, хотя была хрупкой и болезненной. Но она не сдавалась. Смогла через все пройти, реализоваться и оставить такую светящуюся красоту.

Ярослав Леонтьев: Еще два слова скажу. Понятно, что всех членов «Муравейника» ждал 1937 год. Про сестер нужно пару слов добавить. Нина встретила на Колыме свое счастье — Виктора Леонидовича, но и обе ее сестры — и Евгения Сергеевна, и Ольга Сергеевна — познакомились со своими супругами там же. Почему они оставались там так долго? Потому что существовал запрет на выезд до окончания Великой Отечественной войны, и его даже несколько продлевали. То есть срок у них закончился в 1942 году, но они продолжали оставаться на Колыме в качестве вольнонаемных.

У одной из сестер как раз там родился сын, который впоследствии стал заслуженным деятелем культуры Республики Мордовия. Его мама, Евгения Сергеевна Луговская, жила в Саранске. Другая сестра не стала связывать жизнь с искусством — она работала учительницей и жила в Горьком, нынешнем Нижнем Новгороде. Пошла по стопам их мамы, которая тоже когда-то начинала учительствовать.

Наталья Самовер: И надо еще добавить, что они долго не знали о судьбе своего отца. Им не сообщали, что отец расстрелян. Они искали его, постоянно делали запросы. Сестры до последнего надеялись, что отец жив, ведь они видели на Колыме мужчин, арестованных в то же самое время. Он вполне мог выжить, и они продолжали его искать. Надо сказать, что из всей семьи Сергей Федорович был реабилитирован самым последним — глубоко посмертно, чуть ли не в 1990 или даже в 1999 году.

Ярослав Леонтьев: А я еще один интересный момент вспомнил — как Евгения Гинзбург в «Крутом маршруте» описывает их тюремную камеру, где сидела наша Нина Луговская. В книге Гинзбург действительно есть момент, когда за юной Ниночкой, оказавшейся с ними вместе, начинает ухаживать, опекать ее вся камера.

Наталья Самовер: Нина Луговская — это, пожалуй, самая младшая, последняя «тургеневская девушка» из всех возможных. Дальше такие девушки в нашей стране, наверное, уже просто не воспроизводились. Это абсолютно краевое, последнее «тургеневское» создание, которое отправили на Колыму. Очень литературная, юная душа, которая буквально дышала поэзией. Ярослав уже упоминал Есенина, но главным гением всей ее жизни, безусловно, был Толстой — и не только ее жизни, но и ее родителей.

Девушка, писавшая стихи и видевшая мир исключительно через призму красоты. Для нее истина, красота и Бог всегда были одним и тем же. И очень грустно читать в ее поздних дневниках, как за все последние годы они с мужем так и не примкнули к церковному общению. Но глубокая религиозность была в ней с самого раннего детства, и щемит сердце от того, как она ищет Бога и находит его проявления только в природе. Потому что в людях она, видимо, видела слишком много зла. Она пишет: «Везде крест Божий, везде след Божьей премудрости и красоты». И знаете, о чем она это пишет? О шишках, которые она собирала в лесу.

Ярослав Леонтьев: Это тоже влияние папы. Я когда-то нашел и опубликовал в газете статью Сергея Федоровича за 1918 год — это был пасхальный номер. Статья была написана абсолютно в духе христианского коммунизма. Он рассказывал о Христе и первохристианских общинах как о коммунистах, пытаясь донести это понятным для крестьян языком. А что касается Льва Толстого, то в интернете я совершенно случайно наткнулся на коллекционеров, которые собирают старинные обертки. И кто-то из них выложил фантик от конфеты артели «Муравейник» с изображением Льва Толстого.

Вопрос из зала: Сохранилось ли у нее такое же острое отношение к политике?

Наталья Самовер: Нет, конечно. Ведь те политические фрагменты из ее ранних дневников, которые всегда цитируются, в оригиналах сплошь подчеркнуты красным следовательским карандашом. На основании этих записей отец был расстрелян, а она сама, мать и две сестры — отправлены в лагеря. Поэтому в своих поздних дневниках она ни о чем общественном, за исключением каких-то экологических тем, никогда не пишет. И только в самых поздних записях, уже во времена перестройки, у нее начинают понемножку проскальзывать воспоминания. Она начинает формулировать мысли в духе: «Сейчас пишут открыто то, что мы всегда говорили и что всегда понимали».

Ярослав Леонтьев: И вот что еще важно: она не хотела возвращаться в это прошлое! Они с мужем дожили до 1993–1994 годов. Начиная года с 1988-го они уже вполне могли пойти и ознакомиться со своими следственными делами, но просто не хотели этого. Я однажды задумался: а если бы она все-таки посмотрела дело? По закону вещественные доказательства — то есть ее изъятые дневники — обязаны были вернуть. Она бы забрала их. Но что бы она сделала с ними дальше? Если бы она их получила, захотела бы она их сохранить и предать гласности? Или они просто сгорели бы в печке в Судогодском районе? Это интересный вопрос.

Наталья Самовер: С одной стороны, у нее действительно всплывали эти воспоминания — шел мучительный процесс самоочищения психики. Когда тебя что-то разрывает изнутри, это необходимо как-то выразить, и она пыталась делать записи. Но в то же время она писала своей подруге, что ей очень не хотелось бы, чтобы где-то всплыли чужие мемуары и ее имя снова начало фигурировать. А ее имя к тому времени уже замелькало, потому что как раз публиковался «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург. Но «Крутой маршрут» — это все-таки художественное произведение. Я настаиваю: когда вы его читаете, имейте в виду, что это не воспоминания, а роман. Те приметы реальной жизни, которые там использованы, художественно преобразованы. И тем не менее там прямо названо имя — Нина Луговская. Для нее это было чрезвычайно болезненно.

Существует несколько типов реакции людей, прошедших через ГУЛАГ. Единицы использовали написание воспоминаний как терапию. Но многие, абсолютное большинство, пытались все забыть и вытеснить из памяти. Нина Сергеевна и Виктор Леонидович как раз пытались это вытеснить. Она, конечно, не знала, что ее ранние дневники уцелели в архивах КГБ, но поразительно, как точно она их помнила! В ее поздних дневниках есть прямые текстуальные переклички с ранними юношескими записями. Она, безусловно, реализовала себя как художник, но внутри нее всегда жил писатель. Нина была человеком текста, и эти строки, когда-то вышедшие из-под ее пера, на всю жизнь сохранились в ее памяти.

Светлана Пухова: Когда мы готовили книгу, мы параллельно задумывали еще и фильм, и выставку. Конечно, мы записывали абсолютно все, включая видеоинтервью, и у нас накопилось очень много съемочного материала для будущего фильма — возможно, в какой-то момент он все-таки сложится. И Александр Ковзун, который близко их знал, рассказывал: когда Виктор в разговоре начинал вспоминать прошлое и случайно заводил речь о чем-то запретном или опасном, Нина Сергеевна характерным жестом прижимала палец к губам, и Виктор тут же понимал, что переступил черту. Настолько силен был этот страх. Люди, которые годами общались и беседовали с этой парой, даже не догадывались об их прошлой лагерной жизни. Ни один человек вокруг не знал. Для всех близких стало абсолютным потрясением, что за плечами у этих скромных художников скрывается такая судьба.

Наталья Самовер: Издав эту книгу, мы в некотором смысле нарушили их волю к забвению. Но я искренне надеюсь, что наша мотивация была чистой и это никак не обидит ее память. Мы ведь находимся в абсолютном восхищении от ее личности. Надеемся, что люди, которые возьмут книгу в руки и прочтут ее, разделят нашу любовь к Нине. При жизни воспоминания действительно причиняли ей огромную боль, но эта запоздалая любовь и признание должны все искупить. 

Заказать книгу «Три жизни Нины Луговской» с бесплатной доставкой по России

Читать также

Презентация книги «Дворец пионеров в Калинине. Иван Леонидов, Владимир Фаворский»
Презентация книги «Дома для машин: Бахметьевский и другие гаражи Московского коммунального хозяйства 1920-х годов»
«Визуальные репрезентации русскоcти в Российской империи второй половины XIX — начала ХХ в.» М.В. Лескинен
Презентация книги «Общественное движение в России. 1891–1905 гг.» в НИУ ВШЭ
Текст презентации книги «От ткани до космоса. Авангардистки дизайна»
Книги издательства «Кучково поле Музеон» в шорт-листе премии «АРХ МОСКВА»
Презентация книг «Дело Щусева» и «Конструктивистские тенденции в творчестве Алексея Щусева» в Центре «Зотов»
Текст презентации книги «Макс Вебер. К состоянию буржуазной демократии в России. Переход России к псевдоконституционализму»
Лекция-презентация книги «Советская монументальная мозаика Юга России. 1937–1991» в Товариществе Рябовской мануфактуры.